-Знаешь, солнышко, как бают: не всякая Ульяна московская, не всякий Фёдор новгородский. Праведников на этой грешной земле по пальцам перечесть. Посему не суди, а лучше в душу свою загляни. Так ли усердна ты была как супруга своему Феде? старушка прищурилась, будто ответ знала наперёд.
-Бабонька, Федя к подруге моей ушёл! Где ж правда-то? Молчать, что ли? кипела я.
-Точно не мчать на службу к Феде с жалобой начальнику, какой он баловник. Осрамишься лишь. Знавали мы это Обманутые жёны в парткомы бегали, в слезах да соплях. А любовь приказам не подчиняется и запретов не ведает. Не поможет, душенька. Смирись. Время рассудит без спешки, спокойно молвила бабушка.
Весть о неверном муже да предавшей подруге её ничуть не взволновала. Будто дело житейское.
Хм, «смирись» легко сказать! Подружонка Алёна настоящая змея подколодная вышла. Своего схоронила за моим принялась. Не дождётся, не отдам!
Заглядывался, бывало, мой Федя на Алёну. Помню, всей гурьбой в баню сходили. Так он глаз от неё оторвать не мог. Будто кот перед горшком сливок. Взглядом её, в белой простыне завёрнутую, и ласкал, и целовал. Я ж придавать значения этим намёкам не спешила.
Алёна, спору нет, красива, мягка, душевна. Ну и что? С Федей шестнадцать лет прожили, сын Николай подрастает. Верила твёрдо, что семья нерушима и никакой злой происк её не сломает.
Детей у Алёны с Никитой не случилось. Знаю, тужила она о том изрядно. Никита молчал по большей части. Видать, по-мужски переживал. Семьями дружили. На природу часто, отпуск вместе. Веселились, как могли. Эх, всему свой срок. Беда у порога стояла, хихикала.
-Даш, Никиту «скорая» увезла. Инфаркт. Боже, твердила ведь ему:
-Давай из приюта возьмём ребёнка! Нет, молчит да хмурится. Вот, теперь не знаю, на что надеяться. Живым ли заберём?
Бедная Алёна рыдала взахлёб.
-Успокойся, Алён. Всё поправится! Увидишь. Никита парень крепкий, искренне утешала я.
-Ох, Дашенька! Жизнь без Никиты не мыслю! Он свет мой в окошке. И приласкает, и поддержит. Как я-то одна? всхлипывала Алёна.
-Не хорони прежде времени, Алён. Соберись. Не раскисай. Помада, маникюр, причёска Улыбку приколи и к мужу в палату! Никита снова влюбится и на ноги вмиг встанет
Тогда всё обошлось. Никиту подлатали, выходили. Житьё пошло чередом.
Вскоре Никита с Алёной удочерили трёхлетнюю Дашеньку. Семья была на пике счастья.
-Вот теперь и умирать не страшно! вдруг молвил Никита за праздничным столом.
-Ну что ты? Жить нужно теперь, дочку растить, изумились мы его речам.
-А к тому, что век прожит не зря. Хоть одну детскую душу согрел, приютил. На жену Алёну надеюсь. Она управится. Разрешаю замуж, коли что глядел Никита с невысказанной тоской.
-Ой, Никита, хватит! Поднимем, друзья, за счастье семейное! провозгласил тост мой Федя.
На том и забыли исповедь Никиты. До поры
Ангел смерти, будто хромой ослик, к каждому порогу приникает. Не уберёгся Никита. Второй удар не оставил надежды. Спит вечным сном.
Осталась Алёна с приёмной дочкой. Погоревала положенный срок и воспряла. Тридцать ей тогда было. Подруга облик совсем сменила. Из блондинки в жгучую брюнетку, гардероб обновила, стала чаще смеяться. Мы по-прежнему на праздниках сходились.
Мой Федя каждой встречи Алёниной не дожидался. При ней искрился шутками, хохотал неуместно, всячески молодой вдове угождал. Дашеньку же с рук не спускал.
Я на эти ухаживания внимания не обращала. Думала, поддержать хочет жену друга покойного. Ан нет
Позвала нас Алёна на юбилей дочурки. Дашеньке десять исполнилось.
За столом смеялись, желали имениннице расти доброй да умной.
-Пап, ну когда же ты к нам переедешь? шёпотом спрашивала Дашенька Федю.
Федя чмокнул девочку в щёку и так же шёпотом:
-Скоро, рыбка, скоро
Сделала вид, что не слышала. Не скандалить же перед ребёнком. Тем более в её праздник. Не в ней вина взрослых игр жестоких.
Дома спросила мужа осторожно:
-Федя, ты бросаешь нас?
-С чего, зайка? отпирался он бесстыдно, с ледяным спокойствием.
-Что-то ты весь в «зайках». Не запутаешься? занервничала я.
-А-а
Она тихо выпустила воздух, глядя в окно на медленный снегопад как и её давняя боль, он таял бесследно, оставляя лишь чистый, холодный мрак ноябрьского вечера, где вдалеке улыбались чужие огоньки чужого семейного уюта.
