Все в округе знали: Иван животное безногое, безрукое, сплошная пустота в черепе. То баран косматый, то козел упрямый, то пес дворовый каждая промашка рождала новое прозвание. Размер вины диктовал жаркий градус супружного гнева.
Ирина же для мужа всегда была Зайкой, Лисенком, Лучиком или Ласточкой. Слыша еёшайку, соседи гадали: когда ж этот баран задышит Зайке в ответ? Но, припомнив его бескорнёе состояние, отмахивались: никогда. Иван умел прикинуться глухонемым, не вздрагивая от воплей. Именно это спокойствие, равнодушие к её ярости, и подливало масла в долгие истерики. Выкричавшись, Ира вылетала из дома. Клубок злобы сжимал глотку. Лицо пылало пятнами, руки вибрировали, голос сипел. Рыдать хотелось, но слезы не катились. А Иван вдогонку бубнил: “Зай, а ты куда?”
Первые годы жили гладко, тише воды ниже травы. Сказать бы тогда Ире, что тишь эта взбаламутится в вечную склоку рассмеялась бы в лицо. Ведь шла за любимого, за того, в ком души не чаяла, а не за какого-то козла! Работал Иван сварщиком, к пьянке и табаку не прикасался, спокоен как медведь в зимней берлоге. Всё ему было по душе, душа нараспашку. Жены пропойц да бабников его в пример ставили гордилась Ирина. Детей решили подождать: надо баню срубить, гараж возвести, машину купить. Совхоз дом выделил благоустроить его хотела Ира по высшему разряду.
Иван всё делал лениво-медленно. Работы ждали, а он зубы скаля: “Всё равно не переделать. Подождём глядишь,дило самоё рассосется. Спешка без толку. Без охоты за дело браться себя самого эксплуатировать. Да и быть первым в соцсоревнованиях мне ни к чему”. Ира же за любое дело хваталась, да так лихо, как сам Иван: огород вскопает, дом покрасит, траву скосит, для бани дров наколет.
Хорошо хоть водопровод был вёдрами воду таскать нужды нет.Разумнее ей самой всё сделать, чем мужа раскачивать. Как-то среди ночи грохот с кухни поднял плитка, что Иван когда-то клеил, поползла с верху донизу,словно живая. “Руки-крюки!” взвизгнула Ира, а наутро мастер с золотыми руками плитку клал.
Вернувшись как-то вечером, не узнала палисадник: копыта соседской бурёнки всё изрыли, цветы поникли Иван калитку забыл запереть. День за днём терпение Иры таяло, медлительность, лень и бесчувственность мужа как ножом резали.
По соседству домик был сирота. Старики померли, наследники траву косили через пень колоду, а потом и вовсе забросили. Пока в одно усадьбу дорогущая иномарка не преградила. Внук деда Петра приехал с семьёй пожить на родине.
Отработал в Сургуте там и суженую нашёл. Сургут для кассы, а для души отчий дом. Денис принялся за разбор старого дома. Вот тут-то и показал он Ирине, как дела из рук не выпускать! Показал клас сварщика, строителя, электрика жены рядом ни духу, та только с малышом и домом управлялась.
Глядя на это, Ира злость на мужа копила. Устала быть сильной, мечталась слабость, нежность. Ныла, пихала его за дела, что мужику положены, но Ивану лидерство было чуждо знал своё место в семье, и то хлебом. Измотанная Ира всё чаще срывалась в брань. Соседи уже косились: завралась баба, мужик страдалец. Мысли о разводе зароились, вести хозяйство в одиночку сил не хватало. Соседа всё в пример вставляла, а Иван ухмылялся: “Чужой баран вечно круче, шерсть гуще”.
Намёк супруги о разводе Ивану был словно об стену горох. Другие бабы с блажными мужиками мучаются, а её не бьют, не кроют залюблена вся, и на развод тянет! Коль не обижал ни разу: делала что хотела, шла куда вздумается, а уж про деньги где они гуляют, он и слыхом не слыхивал. “Ну, медлителен я, так чего торопиться? Крутить вихрем на пустом месте? Да и указывать бабе, как ей хозяйствовать не царское это дело. Хозяйка она, ей видней. Ну, не клал я плитку мастерски, но капает жалованье нанять спеца просто. Выходной отдыхай, Ира! Не ищи дела, забившегося в нору. Чужтое житьё в окна глазить время тратить. Люди все разные! Неужто Зайке развод нужен?” Вздохнул Иван перед телеэкраном, почесал в затылке и успокоил себя.
Каждый вечер Ира молочко заносила соседскому крохе Никитушке. Вика позвала на ужин под бутылочку вина. Денис восседал словно боярин, а Вика, служанка рядом, суети
Ира засыпала, впервые за годы ощущая, как её леденеющие, словно слёзы при первой морозной оттепели, кристаллики былой ярости тихо растворяются в сладком безвременье рядом с этим несуетным существом, так похожим на доброго лесного духа, уснувшего под завывание вьюги за ставнями.
