В церкви стояла гробовая, давящая тишина. Воздух пах ладаном, слезами и невысказанной болью. Люди сидели, понурив головы, каждый в своей скорби. Время будто остановилось.
Вдруг шаги.
Тихие, босые ног.
Мальчик лет шести поднялся с лавки. Движения его были неуклюжи, но лицо серьезным, словно он повзрослел вмиг. Он молчал. Шел вперед, проталкиваясь меж скамеек, пока не подошел к самому гробу.
Замер там, как бы выжидая дозноту. Потом медленно прильнул маленьким ухом к материнской груди. Ни звука. Но он вслушивался. Будто за гранью безмолвия мог найтись отклик.
Минута прошла. Может, две.
Люди зашептались, кто-то всхлипнул. И вдруг мальчик поднял голову. Глаза его, широко распахнутые, полны были ужаса и детской веры. Он повернулся к народу, посмотрел прямо на батюшку и сказал:
Она сказала: «Я с тобой не простилась»
Все остолбенели. Даже свечи, казалось, встрепенулись.
Женщина с задней скамьи рухнула в обморок. У кого-то выпал молитвослов. Батюшка шагнул к мальчику, но тот не дал рта раскрыть:
Она сказала, ждет меня ночью.
Воцарилась мертвая тишь.
Мальчика увели тотчас, твердя про играющий ум. Но той ночью никто не сомкнул глаз. А под утро
Нижняя соседка клялась, что видела, как вверх по лестнице шел темный женский силуэт в трауре, а за ним тот мальчик.
Больше их никто не видел.
А гроб к утру оказался пуст.
Прошло трое суток с погребения. Дом, где жили мать с сыном, стоял заколоченным. Родня отказалась от опеки слишком страшным выдался тот вечер. Слишком многое было не по-Божьи.
Звали мальчика Тимофеем. Тихий, задумчивый ребенок, с тех пор как отца не стало, он мало говорил. Лишь с матушкой. Они понимали друг друга без слов. Порой, когда она засыпала, он сидел у кровати, держась за ее руку как за оберег.
Она была для него всем миром.
Когда она свалилась, никто не думал, что конец столь скор. За пару недель она угасла. Не от годов, не от случая. Словно что-то выело ее изнутри. Лекари говорили: сердце. Но Тимофей знал не только.
После похорон его приютила тетка двоюродная. Та самая, что мать его не любила и его стороной обходила. Ночью слышала она, как он бормочет во сне. А раз он вдруг сел впотьмах и молвил:
У двери она стоит. Только ты не гляди, тебя не зовет.
Тетка наутро обедню заказала.
Но батюшка, тот самый, что отпевал, лишь побледнел, услышав, кто просит.
С этим отроком неладное. Прошептал он. Не тревожьте. Молитесь. И окна на ночь запирайте.
На четвертый день началось истинное.
Сторож погоста, старик Михалыч, вбежал в храм в ужасе.
Гроб пуст! Ее там нет! Ни тлена, ни савана будто и не лежала!
Батюшка сам пошел глядеть. Плита цела. Замки невредимы. Гроб закрыт. Но внутри
Пусто.
К вечеру по деревне поползли пересуды. Люди шептали, будто мать Тимофея не умерла, а ушла туда, откуда возвращение возможно. В полночь дети слышали женский голос за ставнями. Кто-то видел в огороде бабу с космами черными, что шептала:
Где сыночек?..
Тетка в страхе выставила Тимофея со двора. Оставила на паперти церковной богадельни да ушла, не оглядываясь.
Старый настоятель, отец Федот, приютил мальчика у себя в келье. Многое видел он в жизни, но сей случай
Тут примес древний. Тихим голосом молвил он, глядя Тимофею в очи. Голос ее слышишь?
Мальчик кивнул.
Кажду ночь. Зовет. Говорит, что ей студено и что недоговорено меж нами.
Что же? Спросил батюшка.
Тимофей задумался. Потом прошептал:
Клялась она, что будет при мне хоть по ту сторону.
На девяктый день, как водится, духи могут вернуться, коль жизнь их взя
И когда под бледным рассветом над крестинами младенца прозвучал тот же самый, леденящий душу плач, что и в роковую ночь семь лет назад, все поняли: обречённый круг вновь замкнулся.