Мам, заклинаю, прекрати! Глеб оторвался от окна, где следил за потоком машин. Сколько можно повторять одно?! Я же уже сто раз объяснял!
Объяснял?! Валентина Петровна вскинула руки от бессилия. Что ты мне объяснил?! Что меняешь нас на чужую тётку с её детворой?!
Она не чужая! Раиса моя супруга! Глеб сжал кулаки, голос дрожал от злости. И дети теперь мои! Осознаёшь? Мои!
Глафира молча сидела за столом, вертела в пальцах ложечку от чая. Слёзы капали прямиком в остывший напиток. Она не плакала слёзы текли сами, словно дождь за стеклом.
Твои?! захохотала мать, звук был страшнее крика. С ума сошёл! У тебя есть кровная сестра, едва ноги передвигает после той аварии! Мать, всю жизнь на тебя положившая! А ты бросаешь нас ради чужих!
Глеб опустился на диван, провёл ладонью по лицу измученно. Устал от этих разговоров, голова раскалывалась.
Мам, ну пойми хоть немного. Мне тридцать два. Взрослый мужик, могу сам строить личную жизнь.
Личную? Валентина Петровна подсела к сыну, схватила его за руки. Глебушка, родной, какая личная жизнь с разведёнкой и двумя нахлебцами? Ты молод ещё, видный, работа крепкая. Девчонку молодую найди, своих рожай
Иных не хочу! Он выдёрнул руки. Трофим и Степанида уже мои. Трофим вчера «папа» назвал. Понимаешь? Впервые в жизни кто-то назвал меня отцом!
Глафира всхлипнула, поднялась. Припадая на больную ногу, доплелась к брату.
Глеб, а я? Голос её звучал надтреснуто. Знаешь ведь без тебя пропаду. После больницы только на тебя и уповаю. Мама на пенсии, денег в обрез. Кто поможет, как не ты?
Братское объятие. Глеб прижал сестрёнку, погладил по волосам.
Глаша, не умираю же. Просто отдельно поселюсь. Помогать буду, конечно. Но у меня теперь домочадцы свои.
Свои домочадцы у тебя всегда были! не выдержала мать. Мы твоя семья! Кровная!
Раиса в положении, тихо вымолвил Глеб.
Повисла тишина. Лишь часы мерно стучали да дождь шуршал за окном.
Что молвил? Мать побледнела, опустилась в кресло.
Раиса ребёнка ждёт. Нашего. Теперь верите, почему её бросать не могу?
Глафира отстранилась, уставилась на брата огромными глазами.
И сколько? прошептала она.
Пять недель от силы. Но доктора говорят, всё в порядке.
Господи Мать закрыла лицо руками. Что же ты натворил, сынок?
Валентина Петровна тридцать лет нянькой в детском саду проработала. Детворе душу отдавала, но внуков от Глеба видела иными. Не от чужой разведёнки с её потомством, а от умницы из порядочной семьи.
Мам, что страшного? Глеб подсел к ней, попытался обнять. Внучка будет или внук. Разве худо?
От кого? она отодвинулась. От женщины, раз вышедшей замуж? Двоих нарожавшей? Кто она такая вообще? Откуда явилась?
Раиса сиделкой в детском отделении больницы нашей. Женщина славная, сердцем добрая. Ребята её славные, воспитанные.
А отец где? не унималась мать.
Погиб в армии. Раисе было двадцать два, как с двумя малышами осталась.
Га-га, кивнула Валентина Петровна. Значит, искала простофилю, чтобы их тянул. И нашла.
Мама! взорвался Глеб. Хватит! Не простофиля я! Взрослый мужик, по любви женщину избравший!
По любви? мать поднялась, прошлась по комнате. Что ты о любви ведаешь? Сидел дома все годы, работал, нам помогал. С бабами опыта ноль. Первая на пути и вокруг пальца обвела.
Глафира снова опустилась за стол, голову обхватила руками. После аварии голова часто болела, а семейные перепалки боль невыносимой делали.
Голова трещит, простонала она. Потише говорите?
Глаша, прости, Глеб присел рядом, коснулся её лба. Температуры нет. Пилюли пила?
Пила. Не лег
Он стоит перед родным домом под осенним дождем, зная, что самое трудное принять и быть принятым двумя семьями еще только предстоит преодолеть, но тепло любви его новой семьи и надежда на понимание старой уже согревают его, убеждая, что он все-таки сможет быть счастливым, не предав никого.