Записываю для памяти. Вернулся со смены, а матушка опять с упрёками: “Матвей, к бабке Агафье съезди, опять нехорошо ей”. А я как выжатый лимон, только в дверь шагнул. “Поздно, мам, завтра рано вставать. Да и дела накопились”. Вижу глаза у неё подмочены. “Восемьдесят три года, сынок, не ровен час. Телевизор только и бубнит, что старики помирают как мухи”. Вздохнул я тяжко. Сам знаю бабуля плоховата, но сил нет никаких.
Утром звонок. Голос у матушки дрожит: “Сама поехала к ней, Матвей. На такси золотое, три штуки отвалила! Машину ведь твою новую не попросила, знаю святыня”. Совесть кольнула. “Агафья-то как?” спрашиваю. “Еле ходит, сердечко пошаливает. Лекарства доктор прописал опять куча денег, пенсии едва хватает”. Промолчал я. Работа как волк, все соки вытягивает. Вроде в цеху начальником хожу, а копейка к копейке не лепится.
Навестил-таки бабульку через неделю. Домишко её старый, в Подлипках, того гляди развалится. А в ней вся душа. Встретила меня аж прослезилась. “Внучок! Приехал!” Ладони узловатые тёплые, гладят меня по щеке. Рассказывает, как соседка Фёкла хлебцем угостила, как кот Васька мышей ловит. А глаза-то грустные. “Скучаю, Матвейка. Шум детский вспоминается твой смех…” Подавился я чаем с баранками. “Прости, бабуль, зашиваюсь”. И правда куча нарядов не закрыта. Высунулся на крыльцо, рубль пятисотку ей в ладонь сунул.
По дороге домой будто камень на сердце. Матушка дома: “Повидал Агафью? Лекарства-то прикупил?” Отмахнулся: “Дали ей, вроде, от сердца капли”. А сам знал нехватка. Мысли путаются. Бабуля ж всё детство при ней: в лугах бегал, на печи сказки слушал. А теперь? Грош цена моей заботе. Даже “спасибо” толком не сказал за доброту её, за всю эту любовь.
Вот и записываю сей урок. Пока бабка жива внуку честь. Не завалял рубль на капли или часок на разговор превозмогай усталость. А то потом резать будет. Как теперь меня. Денег на таблетки пожалел совесть дороже выйдет. Понял тут кое-что под вечер: не кошелек греет старость, а внучья рука, да тёплое слово. Эх…