15 октября. Сегодня всё покатилось под откос. Мама кричала так, будто мир рушится, скомкав в руках ту самую бумажку: “Я такой дочери не хочу! Позор семьи! Как в глаза людям смотреть буду?”
Я стояла на пороге кухни, глаза опухшие. “Успокойся, мама, давай поговорим,” едва выговорила сквозь ком в горле.
“О чем разговор?” голос её взвивался. “Институт бросила, работа сплошное мыканье, а теперь и вовсе… С кем-то спуталась! Соседи скоро тычут пальцем!”
Тётка Ольга из-за стенки высунулась, услышав гам. Мама заметила и запалила пуще прежнего: “Видишь? Все знают! Двадцать пять лет души не чаяла, всего себя отдала, а ты такой ‘спасибо’?”
Подняла бумагу, трясущимися руками разгладила. Заявление в ЗАГС. Моё.
“Мама, да я счастлива,” попыталась достучаться. “Арсений он хороший, любит меня…”
“Хороший?” захохотала она злым, надтреснутым смехом. “Барыга разведённый, с прицепом-ребёнком, на десять лет старше! Дармоед обыкновенный!”
“Неправда! У Сени своя точка по ремонту машин…”
“Пунктик!” фыркнула мать. “Гараж, говори! И ты там, значит, бензином дышать будешь до гробовой?”
Ноги подкосились, опустилась на стул. Столько дней готовилась к разговору, слова подбирала. А вышло всё наперекосяк.
“Мне уже двадцать пять, мама.”
“Вот именно!” всплеснула руками Валентина Петровна. “В твои годы я за отцом твоим была замужем, на заводе горб гнула, квартиру выбивали. А ты? Шляешься кто знает с кем, кто знает где!”
“Папа же тебя бросил,” вырвалось само,лось само, и тут же ужаснулась сболтанному.
Лицо матери побелело как мел. “Как смеешь?! Он под колёсами погиб! Не бросал!”
“Извини, с языка сорвалось…”
“Нет, ты именно это и имела в виду!” заходила по кухне будто волчица взаперти. “Мою судьбу повторить мечтаешь? С дитём на руках в одиночестве маяться? Этот твой Арсенька одну семью уже развалил!”
“По согласию развелись. Просто не сошлись.”
“О да, не сошлись!” мать ткнулась в меня пристальным взором. “А с тобой сойдётся? Ты вообще куда лезешь? Ребёнок у него есть! Алименты! Тебе какие крохи останутся?”
Промолчала, виски растирала. Голова гудела, а в груди тяжёлый камень. Мечтала же иначе: расскажу и все вместе свадьбу справлять станем, платье выбирать…
“И где ты его, интересно, выискала? В каком подполье?” продолжала мама.
“У Тани Борисовой на дне рождения. Помнишь, рассказывала про вечеринку?”
“Танька Борисова!” руки вскинула. “Эта, что на третьего замуж собралась? Знакомики у тебя знатные!”
“При чём тут Таня? Арсений зашёл попутно, друг его притащил…”
“Попутно! Такие не бывают ‘попутно’. Цель у них одна лоховатых простушек искать вроде тебя.”
Вскочила как ошпаренная: “Прекрати! Его даже не знаешь, а уже клеймишь!”
“Да зачем мне знать?” Валентина Петровна тоже поднялась. “По виду всё ясно. Как тень ходишь, щёки впали, синяки под глазами. Это твоё счастье?”
“От переживаний исхудала! Знала ведь, как ты отреагируешь.”
“Ещё бы не быть против! Не для того тебя поднимала, чтоб ты какому-то проходимцу жизнь сломала!”
Звонок в дверь пробил напряженную тишину. Замолчали обе.
“Это он?” зашипела мама.
“Да, договорились.”
“Ни за что! Не пущу его порог!”
“Мам, умоляю! Хоть взгляни на него. Может, передумаешь.”
“Никогда!”
Звонок снова, настойчивее. “Ульян, я!” голос за дверью.
Глянула на маму умоляюще. “Пять минут всего.”
Помедлила она, но любопытство пересилило. “Зайдёт. Но на пять минут. И чтоб больше не маячил.”
Открыла. На пороге рослый мужчина, лет под тридцать пять, с тёмными вихрами и усталыми глазами. В руках белые гладиолусы.
“Добрый день,” вошёл. “Валентина Петровна? Я Арсений.”
Мама окинула его опытным взглядом: рабочие штаны, стёганая куртка, руки в масляных пятнах. Точно как в её страхах.
“Здравствуйте,” отрезала, руку не подавая.
“Вам,” он протянул цветы
И всё же сжатое сердце подсказывало, что с этого дня знакомый мир рухнет навсегда.