Дверь захлопнулась с таким грохотом, что стекла задрожали. Софья Васильевна осталась на кухне одна, где кисло витал запах потухшего самовара. За окном ревел мотор новой иномарки Дмитрия машины, о которой он взахлёб рассказывал приятелям, а мать отвезти к бабке не мог.
Настасья! Роднуля! Голос Марфы Семёновны дрожал от радости, когда она, опираясь на палку, распахнула скрипучую калитку. Я уж и не чаяла! Проходи-проходи! И Дмитрий-то где? Здоров ли мой внучок?
Сердце Настасьи ёкнуло. Солгать в глаза этим выцветшим от тоски глазам?
На службе, бабуся. Дела, ну ты понимаешь…
Понимаю, понимаю, кивнула старушка, но тени не отпустили её лица. Мужику положено дело спорить. Только вот… скучаю я по нему. Очень скучаю. Ежели б скучал, минуту бы нашёл. Ты-то ведь нашла.
В избе пахло старостью и лекарствами. Марфа Семёновна со скрипом развернула свежий “Правораскардио”, выписанный молодым фельдшером после её падения в избе.
Три тысячи целковых, Настасьюшка! прошептала она, сжимая коробку с таблетками. Где ж мне, старухе, такие деньги сыскать? Пенсия-то копеечная…
Не кручинься, бабуля, вынула из потёртой сумочки купюры Софья Васильевна, сердце горело стыдом за сына. Дмитрий… передал. Помогает.
Дома на кухне Дмитрий ждал её с виноватым видом.
Мам, я тут подумал… начал он неуверенно. Может, съездим к Марфе Семёновне? Хоть разок в месяц…
Разок в месяц? Софья Васильевна смотрела на сына без укора, но усталость лилась из глаз. Щедрость неописуемая. А помнишь, Димка, как в шесть лет тебя скарлатина скрутила? Кто попеременно дежурил у твоей кроватки, караул крича и врачей? Кто потом настой шиповника месяцами заваривал? Кто тебе кисели варил?
Ты… и бабка, сдавленно выдавил Дмитрий, опустил глаза. Грубость его, что штырь ледяной, была лишь панцирем, а под ним копошилось нечто болезненное и незнакомое.
Мы. Она. А теперь она лежит одна в той избе, сердце колотится в груди как пойманная птица. Только ты ей и нужен. Не разок, Димитрий. Когда больно. Когда тошно. Когда просто душа саднит от одиночества. Пока она жива это твой шанс быть внуком. А умрёт будешь глодать себя всю жизнь за эту чёрствость.
Бабка заплакала, обнимая Дмитрия у порога.
Извини старуху, Димитриюшка, шептала Марфа Семёновна, её морщинистая щека прилипла к его дорогой куртке. Заболталась я, задержала… Спасибо тебе. Огромное спасибо…
За что?.. он растерялся, уставившись поверх её седой головы на пожелтевшую фотку отца юношей.
За то, что приехал. За то, что время на старуху кой-какое отыскал. За то, что… Голос её сорвался. За то, что ты у меня на свете есть.
Дорога обратно была тихой. Дмитрий сжал баранку до белизны в суставах. Слова матери вонзались в память острыми щепками: “…глодать себя всю жизнь…”. А сейчас он ехал домой. Завтра работа. Срочный проект. Опять дела. Всегда дела. И бабка подождёт. Всегда может подождать. Ведь правда? Потому что сказать “Спасибо”, заглянуть без повода это так… неудобно. И кажется ему, что время ещё вагон-тележка. А оно катится быстрее скорого поезда.