Авдотья стояла на кухне, пережёвывая чёрствый бородинский с намазанным маслом, глядя во двор. Утро было пасмурное, дождливое, под стать её унынию последних недель. За окном мелькнула тётя Аня соседка шла к подъезду, сгибаясь под тяжестью авосек.
Мам, твоя Аграфена Степановна опять покупки тащит одна, крикнула Дуся в комнату, где Аграфена Степановна перелистывала старую «Работницу». Помочь, может?
При чём тут я? проворчала она, не отрываясь от журнала. Чужая бабка. Сын пусть помогает.
Дуся поморщилась, но промолчала. Аграфена Степановна в последнее время колючая, как репейник. А ведь раньше первая бежала соседям подсобить.
Сын в Екатеринбурге на вахте, ты же знаешь, тихо сказала Дуся, натягивая ветровку. Пойду в магазин, заодно авоськи ей подниму.
Иди, иди, мученица ты наша, буркнула Аграфена Степановна. Всех пожалеешь, меня позабудешь.
Дуся замерла на пороге, окинув взглядом женщину, звавшуюся матерью сорок лет. Худая, седые волосы в тугом пучке, сидела особенно маленькой в старом кресле. Морщины углубились, руки дрожали, переворачивая страницы.
Тебе чего принести? спросила Дуся ласково.
Не надо мне ничего. Ступай уж.
На площадке Дуся наткнулась на тетю Аню, тяжело дышавшую после подъема.
Тётя Аня, давайте помогу, вызвалась Дуся, взяв один авосек.
Спасибо, дитятко! выдохнула соседка с облегчением. Сила что ли покинула? Старость, видать.
Поднимались медленно, отдыхая на каждом этаже.
А ваша Аграфена Степановна как? осторожно спросила тетя Аня. Вовек не видать.
Как есть, по-всякому, ушла от прямого ответа Дуся. То бодрая, то прихварывает.
Понимаю. У меня сестра тоже… Тётя Аня замолчала, но недоговорённое повисло.
Вернувшись домой, Дуся застала Аграфену Степановну в том же кресле. Журнал лежал рядом, она уставилась в одну точку, будто что-то разглядывала.
Мам, может, чайку? предложила Дуся, снимая ветровку.
Мам… повторила Аграфена Степановна, и голос её дрогнул странно. Ты меня мамой зовёшь.
Дуся замерла. Сердце ёкнуло.
Ну да, мам. А как же?
А ведь я тебе не родня, тихо проговорила Аграфена Степановна, поворачиваясь. Чужая я тебе.
Внутри у Дуси всё сжалось. Оно пришло. Чего боялась месяцами. Отводила глаза, когда видела немой вопрос во взгляде матери.
Что ты, мам? Присела рядом, взяла руку. Конечно, ты мне мать. Самая что ни на есть.
Нет, упрямо мотнула головой Аграфена Степановна. Помню теперь. Вспомнила. Ты не дочка. Чужая.
Комок подступил к горлу. Дуся знала день настанет. Врачи предупреждали, что память будет сдавать. Но не ждала, что мать вспомнит именно это.
Послушай меня, мам, заговорила Дуся, стараясь говорить ровно. Верно, не ты родила. Но ты взрастила. Любила. Ты мне и есть мать.
Взрастила… Аграфена Степановна нахмурилась, вороша память. Да, привезли… крошкой. Плакала денно и нощно, есть не могла.
Да, мам. Трёх лет была.
Трёх… повторила она. А мать родная где? Где она?
Дуся закрыла глаза. Этого говори избегала всю жизнь. Аграфена Степановна молчала о подробностях, Дуся не допытывалась. Хватало той любви.
Не ведаю, мам. Никогда не сказывала.
Не сказывала… погрустнела та. И слава Богу. Правда горькая.
Дуся затаила дыхание. Аграфена Степановна долго молчала, потом вдруг заговорила:
Подружкой была. Родная-то твоя. Парасковьей звалась. Вместе в училище учились, потом на заводе. Писанная краса, душой легка. Мужики вились, как мотыльки на огонь.
Дуся ловила каждое слово. Впервые слышала о родной матери.
Замуж рано выскочила, тебя родила. Муженёк оказался… подлецом. Пил, тираном был. Сбежала от него, да куда с дитём податься? Мыкалась по углам. Потом другой подвернулся, сватался, а детишек не жаловал.
И меня отдала?
К нам принесла. Говорит: «Груня, выручи. На время, пристроюсь». А сама… Аграфена Степановна запнулась, будто боялась договорить.
Что, мам?
С тем мужиком и сгинула. Обещала за тобой вернуться через полгода. Не
Людмила Ивановна уронила кусочек яичной скорлупы со звоном на тарелку, и этот звук напомнил Вале, что счастье иногда длится лишь миг, но настоящая любовь никогда, даже когда память предает, не умеет забыть сердце.