Вспоминаю порой ту давнюю разлуку… Анфиса стояла посреди горницы, кулаки белые от злости сжаты. Не учи ты меня жить! выпалила резко. Тридцать зим с тобой прошли, тридцать! А ты? Вечно нем, как камень под водой.
Василий отложил «Российскую газету», поднял на жену усталый взгляд. Седые пряди беспорядочно выбивались, всё лицо пылало гневом. Знавал он грядет буря.
Анфисушка, уйми сердечный жар. Поговорим по-людски.
По-людски?! руки её метнулись в отчаянии. Да с каких ты пор последний раз со мной по-людски беседовал? Коли спрашивал, как деля, что на сердце? А? Отвечай-ка!
Василий аккуратно сложил газету, отложил на стол. Поднялся, подошел к окошку. За стеклом октябрьский дождь сеялся, листья клена золотились да падали один за другим.
Правы вы, произнес он тихо. Слово-то я и впрямь скуп.
Скуп?! Анфиса едва не задохнулась от обиды. Да ты вовсе со мной не говоришь! Работу закончишь молча ужинаешь, в голубой экран уставишься. Рассказываю тебе про соседку Дуняшу, внук её в университет поступил, а ты хм, ну и ладно. Говорю на дачу бы съездить, томаты собрать, а ты как знаешь. Я женщина живая или фарфоровая кукла?
Василий повернулся к ней. Глаза Анфисы блестели слезой, но она упрямо стискивала веки.
Прости, выговорил он. Не ведал я, что тебе сие столь важно.
Не ведал! Горько рассмеялась она. Вася, а кем я для тебя вижусь? Кухаркой? Прачкой? Иль привычной вещью, как эти твои вечные тапочки?
Хотел он возражение молвить, да Анфиса уже круто повернулась к дверям.
Ведаю, не отвечай. Всё мне и без слов ясно.
Дверь хлопнула. Остался Василий один в горнице, слушал, как громко ступает жена по кухне, посуду ставит со злом. Затем и там затихло.
Опустился он опять в кресло, газету взял, но буковки плясали пред очами. Права она была отдалился он от своей суженой. Когда же увязли души в тине молчания? После материной кончины? Иль раньше, как стал мастером участка, и работа целиком дни вытеснила?
Вспомнил Василий их встречу. Анфиса за прилавком книжной лавки сияла, он зашел справочник по электротехнике купить. Улыбка её так тепло озарила, что и забыл, за чем приплелся. Стоял, вглядывался, пока она не спросила, не нужно ль помочь.
Дайте что душевное, промолвил он тогда. Что посоветуете?
А что по сердцу? спросила.
Всяко. Литературу по железу, детективы, классику.
Анфиса протянула томик Бунина.
Возьмите. Повести о любви. Вдохновенно писано.
Василий книгу купил, но читал не Бунина о девушке с ясными очами думал. Наутро вновь в лавку заспешил.
Приглянулось? спросила Анфиса.
Сильно. Посоветуйте ещё чего.
Неделю так тянулось. Книги скупал, разговоры заводил. Потом дерзнул в кино звать.
На Мосфильме новую комедию крутят, сказал. Не соизволите ли?
Анфиса засмеялась.
А я гадала, свирепости хватит ли вам когда.
Обвенчались через год. Помнит Василий их первое жилье крохотную светелку на городской околице. Анфиса занавеси вешала, он полочки прибивал. Вечерами на кухне сидели, чаек гоняли, будущее малевали.
Хочу двух ребятишек, говорила Анфиса. Сына да дочку.
А я дом с садиком, отвечал Василий. Чтоб цветы ты кропила, а я в сарайчике машину латал.
И чтобы ссор не знали вовек, добавляла она.
Вовек, соглашался он, целовал в лоб.
Но чад Бог не послал. Лекари плечами пожимали, молвили бывает, не тужите, для себя живите. Плакала Анфиса по ночам, думая, что супруг не слышит. А он слышал да не ведал, как помочь, что сказать. Постепенно и вовсе замолкли о том. Ну а говорить и вовсе уж меньше стали.
Василий в должности подымался, Анфиса в школьной библиотеке пристроилась. Купили квартиру трехкомнатную, потом дачу. Анфиса и впрямь цветы холила, он в сарайчике с машиной вожжался. Да бесед всё меньше велось.
Сидя ныне в опустевшей горнице, ведал Василий грешны оба. Он в раковину свою ушел, а Анфиса преодолеть его молчальную стену духу не набралась. Итог после тридца
И так они жили, разговаривая за вечерним чаем у окна, глядя на старую берёзку во дворе, до скончания дней своих, держась за руки возле её ствола шершавого, с кружкой парного молока в прохладный вечер, и знали, что больше не потеряют то, что сумели обрести вновь, сердцем к сердцу припадая.