Слишком поздно для прощения
Алевтина Игоревна стояла у окна и наблюдала, как дворник сгребает последние жёлтые листья. Октябрь выдался на редкость дождливым, и листва прилипала к мокрому асфальту, будто не желая расставаться с землёй. В руках она сжимала помятую записку, принесённую час назад соседкой.
Алёна, к тебе какая-то женщина приходила, сказала Галина Степановна, протягивая клочок бумаги. Говорит, срочно передать надо. Не дождалась, убежала.
На клочке корявым почерком было написано: «Мама тебя ждёт. Приезжай скорее. Очень плохо. Люда».
Алевтина Игоревна сразу узнала этот почерк. Людмила, её младшая сестра, всегда писала, как курица лапой. В школе учителя ворчали, а она лишь отмахивалась: «Мне не академиком быть!»
Что случилось? Ты бледная, забеспокоилась соседка.
Ничего страшного, сухо ответила Алевтина и захлопнула дверь.
Теперь она стояла с запиской в руках, не зная, что делать. Мать… Сколько лет прошло с той ссоры? Восемь? Десять? После того ужасного разговора они не виделись, не общались. Алевтина даже запретила Люде упоминать о ней при матери.
Пусть считает, что дочь у неё одна, говорила она тогда. Если так решила, значит, так и будет.
А началось всё с ерунды. Мать хотела продать дачу под Звенигородом, ту самую, где они с Людкой провели детство. Домик достался от деда, и сёстры имели равные доли. Но Алевтина была категорически против.
Мам, ты вообще соображаешь? кричала она на крохотной кухне. Там папа яблони сажал, там мы с Людкой в казаков-разбойников играли!
Алён, не кипятись, устало отвечала мать. Крыша протекает, стены гниют. Денег на ремонт нет, а налоги душат. Продадим хоть что-то останется.
Да мне плевать на деньги! Алевтина ударила кулаком по столу. Продашь дачу для меня ты сдохнешь!
Мать смотрела на неё долгим, печальным взглядом, потом тихо сказала:
Ну что ж, Алёна. Твоё право.
И продала. Без согласия Алевтины, оформив всё через Люду. Деньги отдала младшей дочери:
Пусть на жильё копит. Надоело, что по съёмным мыкается.
Алевтина узнала об этом случайно, встретив в маршрутке старую соседку по даче.
Ой, Алёнушка, а ваш-то домик уже снесли, сообщила тётя Шура. Новые хозяева всё под огород перепахали. Говорят, коттедж строить будут.
В тот вечер Алевтина ворвалась к матери и вылила на неё всё, что копилось годами. Слова были острые, как ножи. Мать сидела и плакала, а дочь орала, пока не охрипла.
Ты предательница! Предала отца! Предала наше детство! рыдала Алевтина. Всё ради денег! Ради этой дармоедки Людки!
Алён, хватит, шептала мать. Умоляю…
Не хочу тебя знать! Слышишь? Для меня ты больше не существуешь!
И ушла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
Потом годы молчания. Люда пыталась мирить их, звонила, приходила, уговаривала.
Алён, ну сколько можно? Мама плачет. Говорит, хотела как лучше…
Пусть плачет, ледяным тоном отвечала Алевтина. Надо было думать раньше.
Да ладно тебе! Дача это просто стены! А мама она одна!
Не имела права без меня решать! кричала Алевтина. Понимаешь? Не имела!
Люда обижалась и уходила. А Алевтина оставалась наедине со своей «правотой».
Шли годы. Алевтина вышла замуж, родила сына Витьку. Муж иногда заикался про знакомство с её роднёй.
Какая родня? отрезала она. Я сирота.
Сергей не настаивал. У него самого с семьёй было непросто.
Витька рос без бабушки и тёти. Когда спрашивал, почему у других есть бабушки, а у него нет, Алевтина отмахивалась:
Живёт далеко. Не может приехать.
А мы к ней?
Она нас не хочет видеть.
Люда несколькоВитька прижался к маме, а за окном медленно падал первый снег белый и чистый, как прощение, которое пришло слишком поздно.