Прасковья смотрела на внука и так и норовила всыпать ему хорошенько, чтоб на всю жизнь запомнил бабушкину руку. Хотела шлёпнуть так, чтоб задница горела, будто углями посыпана, а Петька побежал бы штаны снимать да окунаться в прорубь, чтоб остудить.
В окно она увидела, как Петька с Ванькой ушастым гоняют буханку хлеба, будто футбольный мяч. Один нёс её в сумке, но та порвалась хлеб упал в грязь. А второй тут же поддал ногой. Вот и пошло: пинают святое, смеются, аж за животы держатся.
Как Прасковья разглядела, ЧТО они пинают, у неё аж дыхание перехватило. Вскрикнула, бросилась к двери, но ноги словно ватные стали бежит, а с места не двигается. Крикнула ещё раз, но ком в горле слова перекрыл. К внуку подлетела, рот открыла а говорить не может, только воздух хватает, будто рыба на берегу.
Прошипела сквозь зубы:
Да это ж хлебушко, это ж святыня! Как вам не стыдно?!
Дети оцепенели, глядя, как бабушка на колени опустилась, подняла хлеб и заплакала.
Согнувшись, Прасковья поплелась домой, прижимая буханку к груди, а шаги её заплетались, будто пьяная идёт.
Дома сын Фёдор сразу понял, что случилось беда по лицу матери да по грязной, измятой буханке. Молча снял ремень и вышел во двор. Прасковья слышала, как Петька орёт, но вперёд не кинулась, как раньше.
Красный, в слезах Пётр вбежал в дом да сразу на печь залез. А Фёдор, ещё размахнувшись ремнём, объявил:
С сегодняшнего дня хлеба не видать! Ни с щами, ни с котлетами, хоть семь штук умял бы раньше. Ни молока, ни чаю ничего без хлеба не получишь. А вечером схожу к родителям Ваньки-ушастого, расскажу, какого «футболиста» они вырастили.
Отец Ваньки комбайнер, у того руки крепкие быстро ноги укоротит сыну. А дед его и вовсе за буханку хлеба в лагерях десять лет отсидел так того и ремень не надо, сам знает, как научить уважению.
Прасковья всегда свежую лепёшку сначала крестила, целовала, потом уже с улыбкой резала толстыми ломтями. В магазине хлеб почти не брала сама с невесткой в русской печи пекла. По четыре-пять караваев за раз. Душистые, румяные, с хрустящей корочкой. Запах на весь дом стоял в каждый уголок пробирался, аппетит разжигал. Так и тянуло отломить кусок да с молоком съесть за милую душу.
Фёдор действительно сходил к Ванькиным. Взял ту самую буханку и понёс. Соседи как раз за стол садились, хлеб нарезали обомлели, увидев, что он принёс.
Ванька, как увидел Фёдора, так и заёрзал, будто на углях сидит. Но дед Митя быстро приструнил ухо накрутил.
Фёдор в двух словах объяснил, в чём дело. Дед недолго думая отрезал от грязной буханки толстый ломоть и ткнул им перед внуком:
Вот. Будешь есть, пока весь не сожрёшь. Не за день, не за два пока не закончится. Только потом к нормальному хлебу подпущу.
И тут же отодвинул чистый каравай, а перед Ванькой положил тот самый, в грязи.
Петька наутро к хлебу не притронулся. Помнил отцовский запрет да ещё и бабушкины слёзы как она босая на колени упала, поднимая выброшенный хлеб. Стыд грыз так, что даже подойти извиниться не решался.
Прасковья вела себя холодно: будто внука не замечала. Раньше перед школой бегала с тарелками, уговаривала поесть. Теперь поставила кружку молока, кашу и ни крошки хлеба.
А Ванька в школу шёл да на зубах скрипел песок въелся в хлеб. Чуть не плача, просил Петьку помочь доесть, но тот ответил:
Да ты что, мне своих шрамов от ремня хватает!
Вечером Петька подошёл к бабушке, обнял её.
Прасковья сидела, руки на коленях, не шевелясь. Пётр и про пятёрки рассказывал, и про задачки а она будто не слышала. Не выдержал внук заплакал, опустился перед ней на пол, голову на её колени положил.
Бабушка наклонилась, подняла его лицо руками и посмотрела в глаза.
Этого взгляда Пётр не забудет никогда. Боль, обида, разочарование всё, будто на бумаге написанное, прочитал он в её глазах.
Посадив внука рядом, тихо сказала:
Слушай, родной, и не хнычь. Есть вещи, через которые переступать нельзя. Никогда. Нигде. Не смей обижать стариков, не трогай беззащитных, не предавай Родину, не гневи Бога и хлеб не смей бросать. Я в войну мечтала просто насытиться без мякины, без крапивы. Чтоб чистый хлеб, да вволю. А вы его ногами
Ванька как раз в это время зашёл. Бабушка велела и ему сесть, слушать.
Он рассказал, что дед ему уже всыпал, да ещё и про войну долго рассказывал как люди за каждое зёрнышко жизнь отдавали.
Ванька расплакался, стал прощения просить.
Сердце у Прасковьи не каменное обняла обоих, повела к столу чай пить.
Ванька признался:
Песок на зубах скрипит, еле ем
А Пётр вздохнул:
А мне и вовсе хлеба нет
Бабушка улыбнулась, отрезала по ломтю и сказала:
Только никому не говорите. Бог видит и я. Так что жуйте на здоровье.
И добавила, глядя на них строго:
Хлеб это сила. Это Божий дар. Это жизнь. Запомните раз и навсегда: *Хлеб всему голова!*