Давным-давно помнится, жила у нас в подъезде Валентина Петровна. Обо всех делах в доме знала: кто позденько пришел, кто ссорится, у кого копейки на квартплату нет. Но вот о жительнице с самого верха, пятого этажа, она ни слухом ни духом.
Появилась та женщина тихо-мирно. Помнила Валентина Петровна, что квартира пятьдесят третья захолустела после смерти старого Михаила Федоровича. Родня его, племянники из Твери, наезжали редко, разбирали пожитки, потом продали. Кто купил тайна сия покрыта мраком.
Риэлторы, поди, перекупают, рассуждала соседка Надежда Владимировна, столкнувшись у почтовых ящиков с Валентиной Петровной. Нынче это в ходу, квартирами торгуют как калачами на базаре.
Но вскоре выяснилось квартиру никто не перепродавал. Там поселились. Поняла Валентина Петровна по тихой музыке, что порой доносилась сверху, да по стуку каблучков на ступенях. Именно каблучков не тапков, не кед, а туфель настоящих, с каблуком. В их доме подобной роскошью немногих баловала жизнь.
Впервые новую жилицу Валентина Петровна лицезрела случайно. Выглянула в глазок, услышав голоса на лестнице, и остолбенела. У двери напротив стояла высокая дама в элегантном бежевом пальто. Волосы убраны в аккуратный пучок, в руке букет белых роз.
Спасибо вам большое, говорила незнакомка мужчине средних лет в строгом костюме. Обязательно передам.
Мужчина кивнул, что-то шепнул в ответ и направился к лифту. Женщина же еще постояла, глядя на цветы, тихо вздохнула и скрылась в жилище своем.
Наденька, а новую жилицу видала? спросила Валентина Петровна подругу назавтра, сидя на лавочке во дворе.
Какую новую?
С пятого-то этажа. В пятьдесят третьей теперь обитает.
Надежда Владимировна головой покачала:
Не видывала. А что, молодая?
Да нет, лет сорок пять, небось. Стройная такая, причесанная. Одевается прилично, не по-нашему.
Богачка, значит, заключила Надежда. Раз квартиру в центре купила.
Валентина Петровна кивнула, но сердце ее смутное предчувствие грызло. Богатые люди в их старом доме с допотопным лифтом и облупившейся штукатуркой не селятся. Берут жилье в новых домах, в элитных, с консьежем.
Стала Валентина Петровна замечать к новой соседке частенько гости заглядывают. Все мужчины, всегда с цветами. Приходят кто когда утром, вечером, среди дня. Кто на минут двадцать, кто на часик-другой задержится. Но все без исключения люди видные, дорого одетые, с важным видом.
Может, художница? предположила Надежда Владимировна, когда Валентина Петровна поделилась наблюдениями. Или музыкантша? У артистов народ всегда толпится.
Художница при деньгах? фыркнула с недоверием Валентина Петровна. Богатых художников видала когда-нибудь?
Надежда плечом повела, но признала, что довод весомый.
Любопытство съедало Валентину Петровну с каждым днем. Прислушивалась к звукам сверху, к мусоропроводу выходила аккурат когда слышала шаги на лестнице. Но соседка словно призраком растворялась. То ли ходила тихо, то ли чужое внимание чуяла да стороной обходила.
Разгадка пришла нежданно. Возвращалась Валентина Петровна из поликлиники, насидевшись в очереди к врачу. Настроение скверное доктор ничего путного не сказал, лишь направления на анализы накатал. В лифте встретила Гену-слесаря из ЖЭКа.
Здорово, Валя Петровна, кивнул Гена, коробку с инструментами прижимая.
Здорово, Геннадий. Куда путь держишь?
На пятый иду, кран чинить. Заявка поступила.
Валентина Петровна заинтересовалась живо:
В пятьдесят третью?
Ага. Там тётка обитает, занятная. Всегда чаем угостит, печеньицем. И платит сверх расценки, между прочим.
Неужто? А что за человек-то?
Гена затылок почесал:
Баба хорошая. Вежливая, культурная. Только грустная вечно какая-то. И живет одна, сродников видно не видно, слыхом не слыхать.
Как одна? А мужики к ней ходят поминутно!
Слесарь удивленно на Валентину Петровну уставился:
Какие мужики? Я там уж раз пять был ни души. Всегда она одна-одинешенька.
Задумалась Валентина Петровна. Либо Гена врет, либо она недопоняла что-то. А может, жилица осторожничает и не принимает посетителей при чужих.
Ответ на загадку
И теперь, каждый день, ставя чайник, Марина Петровна обязательно гладила по крышке вторую фарфоровую чашку на всякий случай, если та женщина с пятого вдруг почувствует, что ей больше незачем молчать и бояться.