На кривой улочке старого московского переулка вдруг раздался оглушительный грохот, словно кто-то бил чугунной гирей по броне. Прохожие вздрогнули, обернувшись к источнику шума седой старик в рваном ватнике стоял на крыше видавшего виды «Москвича», сжимая в жилистых руках здоровенную кувалду.
Люди замерли, как вкопанные, наблюдая, как с каждым ударом железо прогибается, трещит, разлетаясь осколками ржавчины и стекла. Казалось, не человек это, а сама скорбь в облике деда, методично крушащего ненавистный автомобиль тот самый, в котором его сын Ваня разбился неделю назад под Рязанью.
Когда наряд ОМОНа подкатил с визгом тормозов, старик уже сидел на корточках у развороченного капота, беззвучно шевеля губами. Менты сперва хотели скрутить буяна, но, услышав хриплое «Он же на нем погиб», переглянулись. Один даже крепче сжал дубинку не от злости, а чтобы рука не дрожала.
Оказалось, пенсионер Иван Петрович Смирнов три дня не мог заставить себя даже подойти к машине, пока вчера ночью не увидел во сне сына тот стоял в дверном проеме кухни, весь в осколках, и молчал. Проснувшись, старик взял кувалду, оставшуюся от дачного ремонта, и пошел творить расправу над железным гробом.
Скрипя сапогами по битому стеклу, старший наряда вдруг резко махнул рукой: «Ну его, эту рухлядь» Уже через час знакомый автослесарь дядя Миша пригнал эвакуатор, чтобы оттащить искорёженный остов на свалку. А Иван Петрович сидел на лавочке у подъезда, крепко сжимая в кармане последнюю фотку Вани ту, где он смеётся, обняв рыжего кота Кузьму.
Ветер гнал по асфальту клочья газеты с заголовком о новых тарифах ЖКХ. Где-то далеко кричали чайки. Казалось, весь мир на миг замер, провожая в последний путь не только разбитую машину, но и ту часть души, что ушла вместе с ней.
