Сегодня перечитала старые записи. Бабка моя, царствие ей небесное, как-то мудро сказала: “Не каждый Иван Иванович, милая, и не каждая Евгения из Коломны. Смирение вот ключ. Не суди строго, да в своё сердце загляни глубже. Аль уж ты сама была женой без упрека?”
“Бабушка, Володя-то ушел к моей же подруге!” кипела я тогда. “Какая справедливость? Молчать, что ли?”
“Молчать спокойней, чем мчаться сломя голову к его начальству в слезах да соплях!”, отвечала она покойно. “Опозоришься лишь. Знаю я этих обманутых жен с профкомов. Любовь ж указов не слушает и запретов не знает. Не поможет, внучка. Потерпи. Время покажет развязку”.
А меня трясло от новости об измене мужа и предательстве подруги, а бабушку хоть бы что! Будто о погоде ей докладывала. “Потерпи”, легко сказать. А подруга Женя оказалась змея подколодная! Мужа своего схоронила, за моим принялась. Не отдам! Припоминаю, как мой Володя на нее в бане заглядывался глаз не мог оторвать, словно кот перед сметаной. Все эти полунамеки я тогда отмахивала. Разве ж глупее меня? Евгения красива, мягка, душевна. Но уж шестнадцать лет мы с Володей бок о бок, сын Николай взрослый! Я свято верила семья нерушима. У Евгении же с Михаилом детей не было. Знаю, плакала по этому поводу. Михаил молчал мужская натура, переживал в себе. Дружили семьями, на природу ездили, праздники вместе справляли. Веселились от души. Эх, а беда уж тенью за спиной стояла.
Помню день, когда её примчалась ко мне в слезах: “Света, Мишу “скорая” забрала! Инфаркт! Господи, сколько же я его упрашивала взять малыша из детдома! Молчит да хмурится все. Теперь вот не знаю…” Утешала я её изо всех сил: “Соберись, Жень! Не сдавайся! Сделай макияж, волосы уложи, будто праздник, да к нему в палату! Поднимет дух, быстрее встанет!”
Михаила тогда подняли. Жизнь вошла в колею. И усыновили они Лизавету, трехлетнюю сиротку. Полнеба им казалось счастья! “Теперь и помирать не страшно!”, бросил как-то Михаил уже после за праздничным столом. Мы остолбенели. “Живи да дочь расти!”, отмахнулась Женя. А он: “Суть в том, что век не зря прожит хоть одну детскую душу отогрел. На тебя, Евгения, надежду кладу. Если что выходить замуж разрешаю…” Видно было сказано с глубокой грустью. Володя мой тут же тост поднял за семейное счастье, и слова Михаила забылись.
Но смерть неизбежна. Второй инфармкт и увел Михаила навсегда. Осталась Женя с Лизой. Отгоревала вдовью долю и воспряла. Тридцать ей было всего! Из русой стала брюнеткой огненной, платья новые, смеется чаще прежнего. На встречах Володя мой весь светился рядом с ней. Перед ней как павлин распускался, шутки искрометные, дитя её на руках носил. Я же думала просто друга поддерживает в трудный час. Наивная…
Пригласили нас на день рождения Лизы десять лет ей стукнуло. Сидим за столом, смеёмся. И вдруг шепчет Лиза Володе на ухо: “Папа, ну когда к нам насовсем?” А он ей в ответ: “Скоро, зайка мой”. Я сделала вид, что не расслышала. Скандалить при ребенке не дело. Дома осторожно спросила: “От нас уходишь?”
“С чего взяла, зайка?” отпирался он холодно.
“Ты и я “зайка”, да Лиза “зайка”! Не запутаешься?” нервы сдали.
“Ох… Даже не знаю…” покраснел Володя, смутился.
“Никому тебя не отдам!”, выплеснула я гнев. “Вдову пожалел! У Жени судьба своя! Сына забыл? Как Коля на двоеженство отцовское посмотрит? Поблагодетельствовал?” Ненависть и презрение душили.
Через полгода он все же ушел. Коля отца перестал узнавать. Д
Хоть и тяжело было смиряться, но я поняла, что лишь приняв эту боль и отпустив прошлое, можно найти тихую радость в новом дне, глядя на то, как сын строит свою жизнь.