В церкви стояла густая, почти осязаемая тишина. Воздух был густ от ладана, слёз и той особой боли, что словами не выразить. Люди сидели, понурив головы, каждый в своём горе. Казалось, время остановилось.
И вдруг шаги.
Тихие, босые.
Мальчишка лет шести поднялся с места. Он шёл неуверенно, но лицо его было серьёзным, словно он сразу повзрослел. Он молчал. Просто шёл вперёд, пробираясь между скамейками, пока не встал у самого гроба.
Замолк. Стоял, будто ждал дозволения. Потом медленно приложил маленькое ухо к груди матери. Тишина. Но он слушал. Словно за чертой молчания могло что-то отозваться.
Минута прошла. А может, две.
Люди зашептались, кто-то всхлипнул. Вдруг мальчик поднял голову. Глаза его широко распахнулись, в них плескался ужас, смешанный с детской верой. Он повернулся к людям, глянул прямо на священника и сказал:
Она молвила: «Я не простилась с тобой»
Все остолбенели. Даже свечи будто затрепетали.
Женщина с заднего ряда рухнула в обморок. Кто-то уронил молитвослов. Батюшка шагнул к мальчику, но тот опередил:
Она сказала, ждать будет ночью.
Наступила гробовая тишина.
Мальчишку тут же увели, твердя про одно лишь воображение. Но той ночью никто не сомкнул глаз. А к утру
Соседка с нижнего этажа клялась, видела, как вверх по лестнице шла женская фигура в трауре, и за ней малыш.
С тех пор их никто больше не видел.
А гроб наутро оказался пуст.
Прошло три дня после похорон. Дом, где жили мать с сыном, стоял наглухо заколоченным. Родня от опеки отказалась слишком сильно их напугало всё в тот вечер. Слишком многое оказалось неладным.
Мальчика звали Дмитрий. Тихий, задумчивый паренёк, после смерти отца говорил мало. Лишь с матерью. Будто понимали друг друга без слов. Порой, когда она засыпала, он сидел у кровати, касаясь её руки как заговора.
Она была ему всем.
Когда она заболела, никто не думал, что всё кончится так быстро. За две недели она угасла. Не от старости и не из-за беды. Словно что-то высасывало её изнутри. Врачи твердили: сердце. Но малыш знал не только.
После похорон его поселили временно у тётке родных кровей. У той самой, что мать Димы терпеть не могла и его сторонилась. Ночью она слышала, как он что-то бормочет во сне. А раз, он вдруг сел на кровати и молвил:
Она у двери. Только не гляди, звать не будет.
Тётка наутро вызвала батюшку.
Но священник, тот самый, что был на похоронах, лишь побледнел, узнав, кто просил.
С этим малышом что-то нечисто, проговорил он. Трогать не след. Молитесь. Да ставни на ночь запирайте плотнее.
На четвёртый день начался кошмар.
Кладбищенский сторож, старый Михалич, вприпрыжку прибежал в храм.
Гроб пуст! Её там нету! Ни тела, ни платья словно и не лежала!
Батюшка сам пошёл смотреть. Плита цела. Замки не тронуты. Гроб закрыт. Но внутри
Пустота.
Вечером по деревне пополз шепоток. Говорили, димитриева мать не померла, а ушла откуда можно воротиться. В полночь детишки слышали за окном женский голос. Кто-то видел в огороде бабу с длинными чёрными косами, что шептала:
Сынка моего где?..
Тётка выставила Диму за порог дома. Привёла к крыльцу церковной богадельни, поставила и ушла не оглянувшись.
Старый настоятель, батюшка Михаил, разместил паренька в келье по соседству. Видал он многое, но этот случай…
Тут древнее дело замешано, тихо молвил он, глядя в глаза Дмитрию. Голос её слышал?
Мальчик кивнул.
Каждую ночь. Зовёт. Сказывает, што холодно ей, одна недоделка нас не отпускает.
Какая именно? спросил батюшка.
Дима задумался. Потом прошептал:
Клялась она, што при мне всегда будет… даже за гранью.
На седьмую ночь, по преданью, души усопших могут вернуться, коли из жизни вырваны не по воле.
Батюшка Михаил ведал про то. Потому и не спал.
Церковные часы пробили полночь.
За окнами разыгрался ветер. Свечи в келье гасли одна за другой, словно чья-то рука дула назло вот так.
И в этот миг Дмитрий пропал.
Дверь была заперта изнутри. Задвижка на месте. Стекла целы. Просто нету.
Священник с факелом в руке кинулся к храму.
И там, на коленках у пустого алтаря, он увидел малютку.
А перед ним стояла она.
Вся в чёрном, косы до пояса, лицо неживое, а в очах слёзы.
Вернулась я, молвила баба, чтоб взять его туда, где боль не досягает.
Не твой то путь, ответил батю
Но ветер внезапно завыл, и оба растаяли дымкой, оставив лишь дрожь свечей да чувство, что эта история повторится осенней ночью опять.