Снова эта дурацкая трескотня! заорала Екатерина Семёновна, колотя кулаком по радиатору. Полночь на дворе, а они там, наверху, рок-н-ролл развели!
Мам, успокойся, вздохнула дочь Татьяна, не отрываясь от смартфона. Завтра пообщаешься с ними.
Да сколько можно! Целый месяц терплю этих этих она махнула руками, подбирая выражение. Шалопаев неугомонных!
Мам, не ори так. Соню разбудишь.
А пусть проснется! Пусть знает, в каком кошмаре живем! Подошла к окну и распахнула его. Эй, квартиранты! Оглохнуть пора?! Тише!
Из окна этажом выше высунулась взъерошенная голова парня.
Бабуля, сама не ори! Люди отдыхают!
Какая я тебе бабуля, оболдуй! взвилась Екатерина Семёновна. Вызову участкового!
Да вызывай! гаркнул парень и захлопнул окошко.
Музыка грянула пуще прежнего.
Екатерина Семёновна плюхнулась на диван, хватаясь за сердце. Руки тряслись, дышать стало трудно. Татьяна наконец оторвалась от телефона.
Мам, как ты? Валокордина принести?
Дай капель, прошептала Екатерина Семёновна.
Татьяна принесла пузырек и стакан воды. Мать проглотила лекарство и откинулась на подушки.
Не могу больше, Танюша. Совсем нет мочи. Раньше тут приличный народ жил. Тишь да гладь. А теперь
Она махнула рукой в сторону потолка, откуда гремели барабаны.
Когда заселились? поинтересовалась Татьяна.
Месяц назад. Молодые. Вроде с виду ничего: в подъезде здрасьте, улыбаются. А гляди-ка вышло
Екатерина Семёновна замолчала. Наверху что-то грохнуло, потом гиканье и смех.
Точно беспутные, проворчала она. Люди в лоно Авраамово спят в этакий час.
Татьяна потянулась и зевнула.
Мам, я поеду. Поздновато.
Не бросай меня одну с этими сумасшедшими!
Мам, ну что я поделаю? Мне завтра в офис, Соне в школу. Сама разбирайся с соседями.
Татьяна собралась и ушла. Екатерина Семёновна осталась одна в квартире, где каждый стук сверху отдавался болью в сердце.
Достала блокнотик из тумбочки, нашла телефон участкового. Не берут. Позвонила в дежурку.
Слушаю, донесся усталый голос.
Здрасьте, это Морозова с проспекта Мира. Соседи тут концерт устроили, спать не дают.
Который час?
Полночь уже!
Понял. Запишем. Наряд приедет, как освободится.
Когда освободятся-то? выдохнула Екатерина Семёновна в трубку.
Говорю, когда освободятся! Вызовов куча.
Екатерина Семёновна положила трубку и сжала кулаки. “Освободятся”. Утром? Завтра? На Троицу?
Подошла к окну, глянула на улицу. Пусто, тихо, фонари мигают. А в доме ад кромешный. Музыка орет, топот, крики. И всем по барабану.
Вспомнила, как жилось раньше. Тридцать лет тут. Видела, как меняются соседи, как детвора подрастает. Все друг друга знали, уважали. После десяти гробовая тишина.
А теперь вот. Молодняк наехал откуда-то, думают, все им сойдет. Родители, небось, толщиной в карман, квартиры скупают, а воспитанность мимо прошла.
Наверху новая композиция грянула. Екатерина Семёновна признала мотив что-то модное, с воем гитар и ударами. Стены ходуном от басов.
Не вытерпела, опять к окошку.
Музыку долой! закричала что есть мочи. Кто спит тут?!
Ответа ноль. Грохот как был.
Накинула халат, вышла на лестничную клетку. Поднялась этажом выше, позвонила. Долго никто не шел, потом шаги.
Кто там? спросил мужской голос.
Соседка снизу. Откройте-ка.
Дверь приоткрылась на цепочке. В щелку глянул глаз парня.
Чего надо?
Молодой человек, можно хоть толику потише? Час ночи на дворе!
А мешаем вам?
Еще как мешаете! Как почивать при такой какофонии?
Парень хмыкнул и попятился закрывать, но Екатерина Семёновна сунула ногу в проем.
Погоди! Я говорю с тобой!
Бабуль, не г
Баба Валя, теперь уже Пелагея Игнатьевна Солнцева, устроилась поудобнее в своей пермской “хрущёвке”, глядя на вечерний снегопад за окном, и, тихо позвякивая ложкой в пустой чашке из-под чая с малиновым вареньем, подумала, что соседи сверху, Катюша и Серёжа, оказались славными ребятами, просто молодёжь шумная, ну да ладно, хоть теперь знают, что тихий час святое, а молоток, между прочим, она так и оставила на тумбочке, на всякий пожарный, вдруг вдохновение у Сергея на ударных случится снова после десяти. Она улыбнулась себе под нос, натянула пёстрый вязаный плед на колени, решив, что терпеть-то она больше не станет, но вот договариваться научилась, и в доме наконец-то воцарилась желанная тишина, нарушаемая лишь тихим посапыванием Матрёшки, её персидского кота, сладко задремавшего у радиатора. Всё наладилось, только вот сосед снизу, Иван Петрович, вчера вечером опять на гармошке играл что-то унылое, так что, пожалуй, завтра утром Пелагея Игнатьевна всё же легонько постучит по батарее чтобы напомнить, что тихое утро она тоже ценит, а то иначе куда катится мир, когда пенсионерам спать не дают, будь то тяжёлый рок или тоскливая гармонь. Она аккуратно поставила чашку на блюдце, поправила на диване подушку и устроилась дремать под мирный шумок старого холодильника, довольная тишиной и чувством собственной правоты, добытой не криком, а твёрдостью характера и стратегическим применением слесарного инструмента.