Больше звонить не смей! Слышишь? Никогда! Зоя Ивановна швырнула трубку на старый аппарат. Руки дрожали. Присела на кухонный табурет, сердце отчаянно колотилось.
Мама, что случилось? выглянула из комнаты Люба, дочь. Кто это был?
Пустой звонок, ответила мать хрипло.
Люба подошла, увидела её бледное лицо.
Мамочка, ты вся трясёшься! Что случилось?
Объявился твой отец, шепотом проговорила Зоя Ивановна. Через столько лет Хочет встретиться. Говорит, скучает, кается.
Папа звонил? Люба присела рядом, взяла руку. И что ему нужно?
Прощения. Дозволения прийти. Говорит, болеет, врачи Зоя замолчала, смахнула слезу. Поздно, Любонька. Все это слишком поздно.
Мам, открой правду. Я же маленькой была, помню только, он ушёл.
Зоя встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, стекали капли, будто слёзы.
Тебе семь было. Спрашивала, где папа, а я не знала, что сказать. В командировке, мол, скоро вернется. Сама не знала где он.
Просто ушёл? Без слов?
Не просто ушёл. Он Зоя стиснула губы. Он нас предал. Меня, тебя, дом. Была у него другая семья, Люба. Иная жена, иные дети. Их он выбрал.
Люба молчала, переваривая услышанное. Тридцать два года, а отцовские воспоминания будто в тумане.
Каждый день приходил, продолжала мать, играл, сказки читал. Позже узнала: есть дочь от него, на три года старше тебя. Жена, что законной себя считала. Не знавшая о нас ни слова.
Боже, мама Как узнала?
Глупо всё. Заболел, в больнице лежал. Пришла навещать. А там женщина с девочкой. Та кричит: «Папочка!», он обнимает. Я в дверях. Он видит белеет. Та, Людмила, смотрит: «Кто это, Юра?» А он молчит.
И что потом?
Короткий разговор был. Она сказала: расписаны восемь лет, квартира на неё, дочь на его фамилию. А я? Дурочка влюбленная. Штампы ерунда, по его словам, главное любовь. Тебя на его фамилию записала, но документов не было.
Люба встала, обняла мать.
Мамочка, раньше почему молчала?
Зачем тебе? Детство трудное, я в одиночку работала, денег вечно не хватало. Думала, вырастешь расскажу. Потом замуж вышла, жизнь наладила. К чему раны бередить?
Сам не звонил?
Пытался. Стоял под окнами, говорил. Не открывала. Письма слал, деньги. Письма не читала, деньги отсылала. Гордая была. Думала, подниму одна. Такой мужчина не нужен.
А теперь опять
Теперь да. Уже неделю названивает. Людмила умерла, мол. Дочь взрослая, замужем. Один он остался. Тебя увидеть хочет, внуков. Тяжело болен, говорит, врачи плохое сулят.
Люба отошла, задумалась.
Может, выслушать? Мам, я его не помню. Может, правда раскаивается?
Люба! резко повернулась Зоя. Что говоришь? Двадцать пять лет прошло! Забыл про нас! А теперь, когда плохо вспомнил?
Но названивает же. Значит, важно.
Важно! горько усмехнулась Зоя. Совесть перед смертью очистить. Чтоб легче уходить. А нам что? Вернёт он молодость? Стёр детские твои слёзы, когда ты про папу спрашивала?
Люба села за стол, опустила голову на руки.
Мам, я давно простила. Ещё подростком поняла злиться бессмысленно. Жить надо.
Ты молодая, можешь. Я нет. Каждую бессонную ночь помню. Как на двух работах день и ночь трудилась, чтоб тебя одеть-накормить. Как в школе дразнили «безотцовщиной». Как некому было прийти на выпускной, вести тебя на свадьбу.
Мама, но мы же справились! Посмотри семья у меня хорошая, дети здоровые. Дом построили. Может, действительно лучше без него?
Возможно. Не значит, простить обязана. Пусть совесть гложет. Пусть знает не всё поправить можно.
Телефон
Галина Петровна повернулась к окну, где затяжной осенний дождь стирал последние следы лета с тротуаров, и поняла, что ветер времени давно развеял пепел обид, оставив лишь тяжелую тишину невозвратного.