И хоть спасибище не молвил! на кухне висело мутно, как в аквариуме.
Мам, ну хватит трезвонить! Егор, не отрываясь от экрана, ронял слова, будто пуговицы. Телефон светился, как тревожный маячок.
Ага, занят! Надежда Степановна шлепнула мокрой тряпочкой по столу, где пар от борща клубился призраком. Волосы седые, а голова школьная! Съезди к Полине Степановне, ноет, сердце шалит!
Встреча через час, мать! Важнеющая! Егор глянул на нее мимоходом, глаза какие-то стеклянные. На выходных заскочу, ладно?
Выходные, выходные… Баба Надя обмякла на стуле. Восемьдесят три жернова на плечах, а он дела, дела…
Опять эту копеечную песню! Егор рванулся к двери, телефон в карман костюма. Деньги надо гнать, поняла? Не всем же ноячить цельный день!
Баба Надя сморщилась, как мокрая тряпка, но промолчала. Привыкла. Егор давно колючий был, особливо когда про долг родной.
Ладно, выдохнула она. Сама поеду. Машинка-то в лазарете, а на автобусе два часа туда, да два обратно…
И шум подняла? Егор натягивал куртку, ткань шелестела по-змеиному. На автобусе съездишь. Или таксирь подцепи!
Таксирь, сынок, дорог. Пенсия копейки, небось знаешь.
Знаю, знаю! Он уже стоял в проеме, тенью длинной. Ладно, отцепись, а? Горю!
Дверь хлоп! Осталась Надежда одна на кухне. Запах борща висел густо, а Егорьева тарелка чиста, как слеза. Она подошла к окошку. Сынок садился в свою новую машину блестящую, чуть ли не инопланетного жука. Хвастался ею всем, а бабушку довезти времени не хватало.
Достала из сумочки кошелек потертый, как старое лицо. Пересчитала купюрки. На такси разоришься. Автобусом судьба.
Связала узелок с гостинцами, повязала палатку на башку старушечью, потертую и вышла на улицу. До остановки пятнадцать минут, ноги ватные. Сердце колотилось, как арестант в камере, а к лекарям некогда, да и денег жалко.
Остановка. Томилась полчаса. Автобус приполз битком, рыдал колесами. Баба Надя вжалась в толпу. Молодые в наушниках, глядели в телефоны, будто в волшебные зеркала. Место не уступят, не прошибешь.
Добралась наконец до деревеньки, где жила Полина Степановна. Избёнка кособокая, сад заросший будто нехоженый сон. Калитка скрипнула, как старый сустав.
Бабуля-а! голос Надежды Степановны проваливался в тишину. Я, Надька!
Дверь открылась не вдруг. Полина Степановна костлявая, на палочке оперлась. Совсем иссохла с прошлой встречи.
Надюш-ка! просияла она, личико в морщинках распустилось. Заходи, солнышко мое!
Как самочувствие-то? обняла Надежда свекровь, щеку морщинистую поцеловала. Ты же аж сквозишь!
Да что… аппетиту ноль. Да и ночи сплошное метание. Баба Поля повела в горницу. Боли какие-то костяные…
К лекарю сходила?
Сходила. Глаголят возрастной износ. Что поделаешь, восемьдесят три вихрем пронеслись. Усадила гостью тусклое окошко светило на стол. Чайку глотнем?
Глотнем. Надежда достала узелок. Борщик тебе сварганила, котлеток, пирожков с капусткой.
Спасибище, родная! Баба Поля улыбнулась беззубо. А Гоша где? Затерялся мой баловень?
Надежда помолчала, заваривая чай. Листья кружились в кружке.
Работает, бабуля. Завален.
Так, кивнула старуха. Мужчине положено. Только вот… замялась, потом тихо: Очень уж скучается. Один ведь он у меня, внучоночек.
Знаю. И он скучает, времени токмо нету.
Не скучает, Наденька. Полина Степановна покачала седой головой. Кабы скучал время наскреб бы. А ты нашла.
Надежда потупилась. Сама думала о том же. Гоша мог бы найти часок, кабы возжелал. Но старые стены, разговоры о болячках скука смертная.
Ты сама-то как? перевела Надежда.
Да что сама… Встаю, чайком балуюсь, по избенке бродя
Потому что он так и не научился говорить спасибо.. И несказанные слова превратились в стаю белых журавлей, улетающих за горизонт к бабушке, которая теперь жила только в перезвоне колокольчиков на забытой калитке.