**Дневниковая запись**
Меньше всего мне нравится работать с детьми. Это сложно, нудно и опасно. Мир вокруг ребёнка ещё не устоялся, и шанс навлечь на него лишние беды слишком велик. Да и дети – они ведь фантазёры. Кто в детстве не мечтал о волшебстве, не выдумывал себе невидимых друзей? Каждое слово такого «клиента» приходится перепроверять, а это лишняя головная боль.
Когда на пороге появилась женщина в чёрном платье, с алыми губами и тёмно-синими веками, я даже бровью не повела. Ко мне часто приходят эксцентричные особы. Но мальчишка лет десяти, робко жмущийся у неё за спиной, заставил меня насторожиться. Только я открыла рот, чтобы сказать, что с детьми не работаю, дама властно перебила:
— Мы записаны. Я Алевтина, звонила вам вчера. У меня кошечка на аватарке, помните?
Кошечку я запомнила.
— Проходите.
«Может, проблемы у неё самой, а ребёнка просто не с кем оставить?» — подумала я, незаметно разглядывая клиентку. Алевтина — полноватая, но ещё привлекательная женщина лет сорока пяти. Из тех, про кого говорят: «в самом расцвете». Макияж броский, чуть вульгарный, руки унизаны браслетами, звонкими при каждом движении, а жестикулировала она часто и резко. Чёрное платье… то ли траур, то ли просто пафос. Но Алевтина явно носила его с наслаждением, словно играла роль. «Любительница спектаклей. Теперь мне предстоит стать зрительницей», — догадалась я.
— У меня умер муж, — трагично начала она. Достала платок и промокнула абсолютно сухие глаза.
— Сочувствую, — вежливо ответила я, — но спиритические сеансы не провожу. Считаю их опасными и бесполезными.
Не получив ожидаемой реакции, клиентка сменила тактику.
— В нашем роду были колдуны, — драматично прошептала она. — Моя прапрабабушка колдовала, а троюродная тётя…
«Дай угадаю, тоже колдовала?» — еле сдержала саркастическую улыбку. В последние годы мой порог переступило столько «потомственных магов», что можно считать эпидемией. Если покопаться, в каждой семье найдётся кто-то, кто шептал заговоры. Магия была и будет обычным делом. Но разве станешь великим боксёром, если твой дед когда-то выходил на ринг?
— Так вот, у нас в роду Дар, — продолжала Алевтина. — Передаётся из поколения в поколение. Меня, слава богу, — она сплюнула через левое плечо, но я успела заметить разочарование в её глазах, — это миновало. А вот мой сын Ваня… — её глаза загорелись странной гордостью, — он видит призраков!
«Видит призраков? Дело худо». У меня было два объяснения: либо начинающаяся шизофрения (и почему таких детей тащат не к психиатру, а к экстрасенсам?), либо родовой бес.
— Расскажи, как к тебе приходят призраки! — потребовала мать. Мальчик заговорил нехотя, только потому, что его упросили.
— Не призраки, а один… Мой папа приходит ко мне каждую ночь…
Ваня замолчал и беспомощно посмотрел на мать. Мол, всё сказал, можно идти? Но та не замечала его взгляда. Она гордо выпрямилась — так обычно демонстрируют грамоты или пятерки в дневнике.
«Некропривязка? Или просто тоска по отцу?» — мысль обрубилась. За спиной мальчика маячил тёмный силуэт. Не отец. Тварь не мигая смотрела на меня. По коже пробежали мурашки. Пришлось собраться. Скорее всего, парнишке достался бес. Дело серьёзнее, чем я думала.
— Знаете, я вот о чём подумала: на «Битве экстрасенсов» ещё не было детей! Это же сенсация, мальчик-колдун!
Ваня съёжился, втянул голову в плечи. Да, Алевтина любит «шоу» куда больше, чем я предполагала.
— У вас слишком сильная энергетика. Чтобы разобраться с сыном, мне нужно побыть с ним наедине, — я быстро выпроводила мать за дверь. — Прогуляйтесь, вернитесь через час.
Алевтина слегка надулась, но, услышав про «энергетику», покорно удалилась. Ваня остался один. Сперва он не хотел говорить. Крутился на стуле, грыз печенье, отвечал односложно. Видно было: «Отстань, тёть, не твоё дело».
Но это его боль. Я осторожно вывела его на разговор. Ни слова об отце. Спросила про школу, друзей, девочек. Минут двадцать он отбивался, потом расслабился. Видимо, взрослые редко им интересовались по-настоящему.
Я закрыла глаза, настроилась на его голос и заглянула в суть дела.
***
Больше всех на свете Ваня любил отца. Такого папы не было ни у кого во дворе. Они играли в солдатиков, катались на роликах, папа научил его плавать и показывать фокусы. Когда родители ссорились, Ваня всегда был на стороне отца, даже если тот что-то забывал. За воздушные шарики и сладкую вату он прощал ему всё.
Когда в школе задали сочинение «Мой лучший друг», Ваня написал про папу. Учительница вызвала его после уроков: «Неужели у тебя нет друзей?» Он промолчал, но подумал: «Как же вы глупы! Друзей у меня много — Мишка, Стёпка, Артём. Но самый лучший друг — это мой папа».
…Когда отец погиб в аварии, мать рыдала, рвала на себе волосы, кричала, что не сможет жить. На похоронах чуть не кинулась в гроб. Вечерами выла, как подстреленная собака.
Ваня не плакал. Вернее, плакал, но внутри. Он замкнулся, стал тихим. Всё вспоминал: в тот день папа звал его на рыбалку. Он отказался — друзья позвали гулять. И теперь думал: если бы пошёл, отец не поехал бы той дорогой и не столкнулся бы с пьяным водителем.
Мысли съедали его изнутри. Скоро не осталось сил. Иногда он не мог встать с кровати. Боль давила, душила. Через два месяца мать пришла в себя и начала встречаться с дядей Костей из работы. Ваня возненавидел его всей душой — просто так, может, за то, что фотографии отца убрали со стены.
И что бы было дальше, если бы однажды папа не пришёл к нему во сне? В кино мертвецы страшные, но отец был таким, каким Ваня его помнил — с рыжей бородой и шариками в руках.
— Пап, ты живой! — закричал мальчик.
Отец молча уА потом, потупив взгляд, мальчик тихо сказал: «Спасибо, что вернул мне его хоть на чуть-чуть», и впервые за долгое время улыбнулся, словно сбросив тяжёлый груз.