Он ждал её каждый день, пока не осознал, что она не вернётся.
“Рома, ты уже решил, чем займёшься летом?” — Алина присела на край стола, закинула ногу на ногу, сцепила пальцы на коленке, обтянутой джинсами. — “Ты меня вообще слушаешь?”
“Угу,” — буркнул Роман, не отрываясь от экрана ноутбука.
“Что ты там читаешь?” — Алина нетерпеливо дёрнула ногой.
А он не мог поверить собственным глазам. Снова и снова перечитывал сообщение, сжимая губы.
“Если тебе не до меня, я могу уйти,” — обиженно надула она губы. — “Мне уйти?”
Она провела всё утро перед зеркалом — подвела глаза, надела узкие джинсы и белую футболку с надписью «Не грусти, улыбайся!», как он любил. А он даже не взглянул на неё. Алина спрыгнула со стола, прошлась по комнате, нарочито покачивая бёдрами, и, остановившись у двери, оглянулась. Роман всё так же сидел перед ноутбуком, будто ничего вокруг не существовало.
“Я ушла!” — В её голосе прозвучала угроза, будто говорила: «Ты ещё пожалеешь!»
Она схватилась за ручку и в последний раз взглянула на спину Романа.
“Ну и ладно,” — резко тряхнула длинными русыми волосами и выскочила, хлопнув дверью.
Спускаясь по лестнице общежития, она шла медленно, надеясь, что он выбежит за ней, догонит, попросит остаться. Но потом, стиснув зубы, почти побежала, пронеслась мимо вахтёра и вырвалась на улицу, где её встретило тёплое солнце.
Роман даже не заметил, что Алина ушла, что она вообще была здесь. Он вновь и вновь вчитывался в сообщение, всматривался в аватарку. Это была она — его мать. Изменившаяся, с потускневшей красотой, которую она пыталась вернуть густым слоем косметики. Но это она. А он уже почти забыл её лицо…
Пятнадцать лет назад она казалась ему самой красивой на свете. Может, и не самой нежной, не такой, какой мечтает видеть мать пятилетний мальчик, но он любил её безрассудно. Лицо её стёрлось из памяти, но тот день он помнил в мельчайших деталях.
Она стояла перед зеркалом — высокая, стройная, в обтягивающем синем платье. Ш-ш-ш — щётка скользила по шелковистым волосам. Мама откинула их назад, положила щётку на тумбочку и взглянула на Ромку сверху вниз.
То утро было странным. Она не торопила его, не кричала, чтобы одевался быстрее, а то опоздают в садик. Не дёргала, не злилась. И от этого в сердце Ромки стало тревожно.
Он хотел спросить, куда они идут, раз она так нарядилась, но она снова повернулась к зеркалу, провела ладонями по платью.
“Ты готов?” — голос её дрогнул.
“Мы идём в садик?” — спросил он.
“Да. Только… в другой.”
Ромка удивлённо посмотрел на мать.
“Так надо,” — твёрдо сказала она, не оставляя места вопросам. — “Пошли.”
Он засеменил следом, стараясь не отставать. Оттого, что она не оглядывалась, не кричала, как обычно, тревога росла.
Они ехали долго. Кирпичные дома сменились деревянными, сине-зелёные остановки мелькали за окном.
Машина остановилась у ворот большого трёхэтажного здания. «Не похоже на садик», — подумал Ромка.
Они вошли в здание, где пахло молочной кашей. Коридор был пуст. Затем кабинет, заставленный папками.
“Здравствуй, Рома Соколов,” — сказала пожилая женщина, глядя на него.
Её взгляд был странным — то ли жалость, то ли укор.
“Думаю, вы попрощались. Идите,” — кивнула она матери, даже не глядя на неё.
“Пойдём, я познакомлю тебя с другими детьми,” — её рука была сухой и жёсткой.
Ромка вырвался и бросился в коридор. Пусто. Мамы больше не было — только лёгкий запах духов. Он рванул к выходу, но чья-то рука снова схватила его.
“Мама! Пустите!” — Он бился, осознав, что его предали.
Весь день он стоял у окна, ждал. Ждал каждый день, пока лет в десять не понял — она не вернётся. Её лицо стёрлось, запах растворился.
Он хорошо учился — вдруг она всё же придёт, не хотел её разочаровывать. Поступил в институт, получил комнату в общежитии. Непривычно было жить без шестнадцати соседей.
Мысль о матери всегда возвращала его в тот день: как она причёсывалась, как они ехали, как его сердце сжималось от страха.
Он не искал её. Зачем? Она бросила его. Но сегодня пришло сообщение. Он разглядывал фотографию: волосы, выкрашенные в рыжий, следы седины у корней. Губы улыбались, но глаза были пустые.
“Рома, здравствуй. Я — Татьяна Соколова. Твоя мать. Увидела твоё фото и сразу узнала. Хочу объясниться. Ответь.”
“Хочет объясниться. Как же. А я ждал её пятнадцать лет!” — кричало внутри.
«Сегодня в пять, кафе «Север»», — ответил он сухо.
Пусть знает — он не простил.
Но в пять он пришёл. Узнал её сразу. Она заискивающе улыбалась. В её улыбке не хватало зуба, и он старался не смотреть.
“Я рада, что ты пришёл. Хочешь есть?”
“Я закончил школу. Учусь в институте. Фото с соревнований — четыре года назад. Долго собиралась написать?”
Он говорил жёстко, мстил за детдом.
“Почему ты бросила меня?”
Она вертела вилку в руках.
“Мне было столько же, сколько тебе сейчас. Твой отец ушёл. Мои родители — в деревне. Не хотела возвращаться. Познакомилась с… одним человеком. Не сказала, что у меня есть ты. Он умер два года назад.”
В её глазах стояли слёзы.
“Я виновата. Ты сможешь простить меня? У меня есть квартира. В общежитии, наверное, плохо?”
“Лучше, чем в детдоме,” — пробормотал он.
Ему хотелось уйти. Но он не мог. Где-то в глубине шевельнулось что-то старое, детское.
Ты можешь жить у меня. Мне ничего не нужно. Я в магазине работаю. Понимаю, тебе нужно время…”
Роман не переехал, но стал приходить в гости. Она старалась угодить, аОн так и не назвал её мамой, но однажды, когда она перевязывала ему порезанный палец, вдруг понял, что эта женщина — единственный человек, который останется с ним, несмотря ни на что.