Вера Игнатьевна остановилась у подъезда, переводя дух. Пакеты с продуктами оттягивали руки, а подъём на четвёртый этаж без лифта давался всё тяжелее. Семьдесят лет — возраст серьёзный, хотя она в этом никогда не признавалась.
— Тётя Вера! — раздался снизу молодой голос. — Подождите, я помогу!
Она обернулась и увидела соседа со второго этажа. Молодой парень, кажется, Артём, работает где-то в IT. Вечно в наушниках, но учтивый.
— Не надо, сама донесу, — отрезала она, прижимая пакеты к груди.
— Да ладно, мне по пути, — настаивал Артём, протягивая руку.
Вера Игнатьевна резко отшагнулась:
— Я же сказала — не нужно! Не калека ещё.
Парень смущённо замер:
— Ну… как хотите.
Он поднялся выше и скрылся за поворотом. Вера Игнатьевна проводила его взглядом. Нашёлся помощник! Наверняка потом расскажет всем, какая дряхлая старуха живёт на четвёртом.
Поднималась медленно, отдыхая на каждой площадке. Пакеты действительно были тяжёлые — закупилась на неделю, чтобы реже ходить. Но признаться в этом? Ни за что.
У двери долго искала ключи на дне сумки. Один пакет выскользнул, картошка рассыпалась по полу.
— Чёрт возьми, — проворчала она, собирая клубни.
Дверь напротив приоткрылась:
— Вера Игнатьевна? Помочь? — выглянула соседка Надежда Семёновна.
— Сама справлюсь, — буркнула Вера, отгребая картошку.
— Да что вы, я мигом! — соседка выскочила в тапочках. — Зачем одной тащить? Позовите в следующий раз, вместе сходим.
— Не нужна мне ваша помощь! — Вера Игнатьевна резко встала, рассыпав половину клубней. — Сама проживу!
Она захлопнула дверь, оставив соседку растерянно стоять на площадке.
На кухне дрожащие руки выкладывали покупки. Хлеб, гречка, тушёнка. Мяса не взяла — пенсии не хватило. Но главное — никто не увидит, как она экономит.
Завибрировал телефон. Звонила дочь из Санкт-Петербурга.
— Мам, как дела? — голос Светланы звучал бодро.
— Всё нормально.
— Слушай, может, тебе помощницу найти? Будет убираться, в магазин ходить…
— Что я, инвалид? — Вера Игнатьевна нахмурилась.
— Нет, просто чтоб легче было. Я за тебя волнуюсь.
— Не нужна мне нянька! Сама справлялась — сама и дальше буду!
— Мам, ну тебе же уже семьдесят…
— И что? В гроб укладывать? — вспыхнула она.
— О чём ты?! Я просто хочу помочь!
— Не нужна мне ваша помощь! Надоело! Все лезут, будто я уже ни на что не годна.
— Мам, ты в порядке? Голос какой-то злой.
— Голос как голос! Просто оставьте меня в покое!
Она швырнула трубку, сердце колотилось. В гостиной фотографии мужа, молодой Светы, семейных праздников. Раньше радовали — теперь только щемили.
Телефон снова зазвонил. Она не подходила. Звонки не прекращались.
— Да что вам надо?! — сорвалась она наконец.
— Мама! Я перепугалась! — Света чуть не плакала. — Может, переезжай к нам? Комната свободная…
— Не поеду! Тут мой дом!
— Но ты же одна! Вдруг что…
— Ничего не случится! Я ещё не развалилась!
— Мам, я просто люблю тебя…
— Любите? Тогда оставьте меня в покое!
Она выдернула шнур из розетки. Тишина. За окном дети играли, молодые мамы гуляли. А она сидела одна, злая на весь мир.
Боялась. Боялась жалости, боялась стать обузой. И эта боязнь превращалась в злость.
А вечером в магазине увидела молодую мать с плачущим ребёнком. Все ворчали. И вдруг сама предложила подержать малыша. Тот сразу замолк в её руках. Странное тепло разлилось по сердцу.
Возвращаясь, услышала разговор Артёма с Надеждой Семёновной:
— Она гордая, — вздыхала соседка. — Боится, что подумают — слабая.
— У моей бабушки так было. Пока не упала…
Вера Игнатьевна замерла. Они не злорадствовали — жалели.
Дома она долго смотрела в зеркало. Когда стала такой злой? Раньше в её классе любили уроки, дом всегда был полон гостей. А потом муж умер, дочь уехала…
Она вставила телефон обратно. Света разрыдалась:
— Мама! Я думала…
— Прости, дочка. Насчёт помощницы… пусть приходит. И в Питер… может, летом приеду.
Утром остановила Надежду Семёновну:
— Простите меня вчерашнюю. Вы борщ собирались варить? Может, вместе? Я пирог испеку.
Встретив Артёма, извинилась и попросила завтра помочь с сумками. Он улыбнулся:
— Конечно, тётя Вера!
И вдруг поняла: принимать помощь — не слабость, а мудрость. А отвергать её из гордыни — путь в одиночество.
На кухне замешивала тесто. Завтра — обед с соседкой, послезавтра — помощь Артёма, летом — поездка к внукам. Жизнь продолжалась. И в ней снова были люди.