Голубая жилка
Как же Денис её любил. Сходил с ума, дежурил под её окнами до ночи, терял дар речи, когда видел её силуэт за занавеской. Она казалась ему неземной — хрупкая, бледная, с тонкой кожей, сквозь которую просвечивали голубоватые прожилки. От одного взгляда на неё сердце сжималось от нежности.
На школьном ёлке Денис пригласил её на танец. Алевтина была миниатюрной, танцевать с ней было неудобно. Его била дрожь, ладони вспотели, а пальцы на её талии будто обжигало. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, что она видела его волнение. Когда музыка закончилась, он отпрянул от неё, наконец вдохнув полной грудью.
Его удивляло, почему другие парни не влюблены в неё.
Володе, к примеру, нравилась рослая Дашка — крепкая, с длинными ногами. На физре она обгоняла всех девчонок, а её высокий хвост раскачивался, как маятник.
Но для Дениса воплощением красоты была Алевтина. Она жила в его мыслях, как наваждение. Мать не одобряла эту привязанность. “Миловидная, но какая-то хилая, — говорила она отцу. — Не пара ему. Да и имя странное, нерусское. Надо отвлечь его. Пусть едет учиться в Москву — там перспектив больше.”
Отец поговорил с ним по-мужски: мол, столица, карьера, светлое будущее. Если не поступит на бюджет — оплатят. Денис согласился.
В общежитии он повесил над кроватью вырезанную из классного фото Алевтину. Но жизнь брала своё: он взрослел, встречался с другими, а образ хрупкой одноклассницы оставался лишь в памяти.
Потом появилась Надя. Рядом с ней не было того трепета — только ясность и покой. Они понимали друг друга без слов. Алевтина медленно превращалась в тень прошлого.
После института Денис женился на Наде и остался в Москве. Мать ликовала: “Лучше уж Надюша, чем эта бледная Алевтина.”
Через год родилась Дашенька. Денис души не чаял в дочке. Каждый её чих заставлял его носиться по врачам. А Алевтина оставалась лишь воспоминанием.
Потом позвонила мать: “Отца кладут на операцию. Приезжай.”
Даша простудилась, потому Надя осталась с ней. Денис взял отгул и уехал один.
Москва провожала его дождём, а родной город встретил золотой осенью. Отец держался молодцом, не паниковал.
Операция прошла успешно. Мать сутками дежурила в больнице, и Денис был предоставлен сам себе. Опасность миновала — можно возвращаться к семье.
Он шёл домой, наслаждаясь покоем. Впереди женщина остановилась, поправляя одеяло в коляске. Сердце ёкнуло раньше, чем он узнал её.
— Привет, — сказал он.
Алевтина подняла глаза. Узнала. Улыбнулась. Перед ним было всё то же тонкое лицо с прозрачной кожей, те же печальные глаза.
— Здрасьте. К родителям? — спросила она.
— Отца прооперировали. Уже лучше. А ты как? Твой? — кивнул он на коляску.
— Мой. — По тону он сразу понял: мужа нет.
Ему стало до боли жаль её. Он едва сдержался, чтобы не обнять её прямо на улице. Проводил до дома, расспрашивал об одноклассниках. Рассказал о себе, не дожидаясь вопросов. Помог занести коляску в подъезд.
— Заходи как-нибудь, — сказала она на прощание.
Он промолчал. Как и в юности, она оставалась для него недосягаемой.
Утром они с матерью снова поехали в больницу. Отец выглядел бодрее. Мать осталась с ним, а Денис купил букет и направился к Алевтине. Она не удивилась, только попросила не шуметь: дочь спала.
— Чай будешь? — спросила она на кухне, ставя цветы в вазу.
— Спасибо, не надо. Мать меня уже откормила.
Близость Алевтины в тесной кухне сводила его с ума. Он снова ощущал тот давний трепет. Ваза с цветами стояла между ними. Её лицо было так близко. На виске пульсировала голубая жилка.
Он не выдержал, прикоснулся губами к ней. Алевтина замерла, затем обвила его шею тонкими руками, прижалась, как тростинка к дубу. Он поднял её, посадил на край стола…
Из комнаты раздался плач. Алевтина оттолкнула его, спрыгнула и бросилась к ребёнку.
— Я пойду, — хрипло сказал Денис.
Она проводила его до двери.
— Приходи после десяти, — прошептала ему вслед. — Она крепко спит.
Он резко обернулся. В её взгляде читалась и надежда, и отчаяние.
Идя по улице, он пытался разобраться в чувствах. Лет десять назад он бы ликовал. Но сейчас понимал: этот шаг изменит всё. Он ругал себя за слабость на кухне. Если бы не ребёнок…
Дома он принял душ, выпил кофе. Мысли прояснились. “Не пойду”, — решил он. Но стоило вспомнить её взгляд, как уверенность таяла.
Вечером вернулась уставшая мать.
— Отец поправляется. Езжай к своим, нечего тут торчать.
Так решилась его дилемма. Ночью он уехал.
В поезде, лёжа на полке, он представлял, как Алевтина ждёт у окна.
“Это не я был там, — убеждал он себя. — Это тот юный дурак, что дрожал при виде её. А я люблю Надю и Дашку”.
Утром он вернулся домой. Надя, не ждавшая его так рано, обрадовалась. Проснулась Даша — с криком “Папа!” бросилась к нему на шею. Он обнял их, вдохнул родной запах.
“Вот он, мой мир. Просто и ясно”, — подумал он.
На Новый год они всей семьёй приехали к родителям. На прогулке встретили Алевтину. В коляске спала её дочь с румяными щёчками. Денис поздравил её с праздником, затем догнал Надю и Дашу.
Теперь он не понимал, что когда-то видел в Алевтине. Жалел о минутной слабости, но радовался, что не предал семью.
А она осталась в памяти — прекрасным и горьким призраком первой любви.
*Запись в дневнике: “Настоящее счастье — не в страсти, а в покое. Не в мечтах, а в тёплых ладонях тех, кто ждёт тебя дома”.*