Второй шанс
Марфа Семёновна была обычной старушкой, со своими слабостями и причудами. Но Сергей любил её беззаветно. Отца своего он не помнил, хотя бабушка ворчала, что лучше бы его и на свете не было. На расспросы внука отмахивалась: «Вырастешь — узнаешь». И Сережа рос, лишних вопросов не задавал, до всего доходя своим умом.
В шесть лет бабушка забрала его к себе, и с тех пор мать появлялась в его жизни урывками, между очередными женихами.
Однажды, когда мать снова пришла забрать Серёжу, бабушка отослала его в комнату. Он тихо играл в уголке, прислушиваясь к ссоре на кухне. Сначала голоса были приглушёнными, но потом мать закричала, и бабушка тоже повысила тон.
— Долго это будет продолжаться? Мальчику нужна мать, а не разряженная бесстыдница! — выкрикивала Марфа Семёновна.
— Я что, должна в землю заживо лечь? Я ему и мужа ищу, и отца! — орала в ответ мать.
— Там, где ты шляешься, нормальных мужчин не водится. Да и кто полюбит чужого ребёнка? Своих-то бросают, не то что приёмных.
— Ты ничего не понимаешь! Ты… — тут мать выпалила такое, чего Сергей не знал, но по тону понял — это было страшно обидно.
Бабушка сгребла её за плечи и вытолкала за дверь.
Вошла в комнату вся дрожащая, провела рукой по его короткой стрижке и ушла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
Исчезала она на недели, потом возвращалась — то сияющая, то злая, в зависимости от того, чем заканчивались её похождения.
После её ухода на подушке, на рубашке оставался запах дешёвых духов. Сергей нюхал и вспоминал.
С годами он начал бояться этих визитов. После них бабушка хваталась за сердечные капли, гремела кастрюлями и причитала, что вырастила не дочь, а бессердечную кукушку. Ворчала, что больше не выдержит, и в следующий раз отдаст его ей… Сергей сидел, затаившись, пока буря не утихала.
Потом бабушка приходила, ставила перед ним тарелку с горячими оладьями или пирожками и говорила уже мягче:
— Чего притих? Испугался? Не бойся, никуда не отдам. И не сердись на старуху.
Он не сердился. Когда ему было больно, он шёл к ней, а она гладила его по голове. Но ей жаловаться было некому — как восьмилетний мальчишка утешит? Поэтому он терпеливо слушал её ворчание, мечтая лишь об одном — чтобы в доме снова стало тихо и мирно. И назавтра всё возвращалось на круги своя — до следующего её прихода.
Сергей взрослел, а бабушка, казалось, не менялась. Застыла в одном возрасте. И он думал, что так будет вечно. В старших классах она всё чаще напоминала:
— Учись, внучек. Не поступишь — в армию заберут, а я старая, не переживу. Хочешь, чтобы пожила подольше — будь добр, поступи.
И он старался. Не мог подвести — ведь кроме неё у него никого не было. От матери он давно отвык. Сдал ЕГЭ, поступил на исторический — не самый престижный, зато на бюджет.
На втором курсе влюбился в весёлую Катю. Она обожала тусовки, а он их терпеть не мог. Но ради неё ходил в клубы. Бабушка сразу всё поняла — вздыхала, не спала, ждала его. Он жалел её, старался не задерживаться. Но Кате это не нравилось.
Однажды она поставила ультиматум: уйдёшь — всё кончено. Сергей метался — и Катю терять не хотелось, и бабушку жалко. Всё же ушёл. Бежал по темной улице, злясь: «Спи бы, старая, я же не ребёнок!» Телефона у неё не было — наотрез отказывалась.
Вернувшись, увидел свет под её дверью. «Ну чего не спится?» — раздражённо подумал он и заглянул внутрь. Бабушка лежала на полу, рука неестественно вывернута. Разбитый стакан, лужа воды.
— Бабуль! — кинулся к ней.
Она приоткрыла глаза, попыталась говорить, но рот перекосило.
— Держись! — он выхватил телефон.
Скорая приехала быстро. «Ещё чуть — и было бы поздно», — сказал врач.
Сергей корил себя: не заметил, как она жаловалась на головокружение, как держалась за стены. Если бы не ушёл — может, ничего бы не случилось…
Бабушку увезли. Он остался один. Каждый день нёс в больницу куриный бульон — его варила Катя. Но она быстро устала, снова пропадала в клубах. Они расстались.
Через три недели бабушку выписали. Теперь она ходила мелкими шажками, путалась в словах. Но он научился понимать её.
Теперь он крутился как белка в колесе: учёба, магазин, готовка, уборка. Бабушке ничего не давалось.
Как-то пришла медсестра — Наденька, с русой косой. Казалось, таких уже не делают. Ловко колола уколы, показывала упражнения. Ругала Сергея за нерадивость.
— Времени нет! Каша комками, уборка… — оправдывался он.
Надежда пошла на кухню, показала, как варить.
— Как у вас хорошо! А у меня комья.
— Научитесь, — покраснела она.
Рука у бабушки стала двигаться лучше, речь — чётче.
— Вы ей нравитесь, — как-то сказал Сергей.
— А вам? — вдруг спросила Надя.
— И мне, — ответил он честно.
— Могу заходить после работы, если хотите.
— Хочу.
Она стала приходить — занималась с бабушкой, помогала по дому. Та окрепла, даже передвигалась с палкой.
Мать не появлялась — видимо, нашла нового мужа. В последний раз она была сильно накрашена — морщины маскировала. Её духи теперь раздражали. Надя не пользовалась духами.
Он нашёл её, чтобы позвать на свадьбу. Но соседка сказала — уехала, и давно.
После университета Сергея оставили преподавать. Бабушка окрепла, денег хватало.
— Может, ребёнка заведём? — предложил он Наде.
Та покраснела:
— Уже завели.
Мать объявилась, когда у Нади округлился живот. Пришла с криками: «Неблагодарный! На свадьбу не позвал!» О болезни бабушки не спросила. Накричала и ушла, хлопнув дверью. У Марфы Семёновны случился второй удар.
На поминках мать рыдала, что остались они с Сергеем сиротами, но когда на следующий день он вернулся с работы, то застал её роющейся в бабушкином серванте — она искала золотые серьги, которые так и не успела при жизни отобрать у старой женщины.