— Всё! Хватит! — Галина швырнула тряпку в раковину, и брызги полетели по всей кухне. — Больше не могу, слышишь, Михаил? Не могу!
Муж оторвался от газеты «Известия», недовольно сморщил лоб:
— Опять нервы? Выпей пустырника.
— «Выпей пустырника»! — передразнила его Галина, уперев руки в бока. — Тридцать лет одно и то же! «Успокойся, Галя. Не кричи, Галя. Ужин где, Галя?» А я тебе кто? Прислуга бесплатная?
Михаил сложил газету, тяжело вздохнул. «На пенсии бабы совсем с катушек слетают», — подумал он. Раньше хоть на работе отвлекались, а теперь из-за пустяков скандалят.
— Галина Семёновна, — произнёс он официально, — объясни толком, в чём дело.
— В чём дело? — она горько рассмеялась. — Да ни в чём, Миша! Просто я наконец поняла. Поздно, конечно, но поняла.
Галина вытерла руки о фартук, аккуратно сняла его и повесила на крючок. Движения были медленными, будто взвешенными. Михаил насторожился — так жена вела себя, когда принимала серьёзные решения.
— Садись, — сказала она. — Поговорим.
— О чём? — он попытался вернуться к чтению. — Может, лучше чаю нальём? Ты же щи варила…
— Щи, — повторила Галина и покачала головой. — Конечно, щи. А знаешь, Миша, когда я последний раз делала что-то для себя? Не для тебя, не для детей, не для внуков. Для себя?
Михаил растерялся. Такие вопросы всегда ставили его в тупик. Разве не в этом смысл жизни женщины — семья, дом, забота?
— Не понимаю, к чему ты клонишь.
— Не понимаешь, — кивнула она. — Вот именно. И никогда не понимал. Помнишь, как мы познакомились?
— В ДК на танцах, — автоматически ответил он.
— Да. Мне было девятнадцать. Я мечтала поступить в университет, на журналистику. Помнишь?
Михаил смутно припоминал что-то подобное, но тогда это казалось ему девичьими фантазиями. Зачем жене образование, если муж кормит?
— Ну помню. И что?
— А то, что я не поступила. Потому что ты сказал: «Зачем тебе учёба? Склеть выйдешь замуж, дети пойдут». И я послушалась. Первая причина.
Галина подошла к окну, глядя во двор, где ребятня гоняла мяч. Такой же солнечный день был тогда, когда она впервые задумалась, что жизнь проходит мимо.
— Потом родилась Катя, — продолжила она, не оборачиваясь. — Я хотела выйти на работу, когда ей исполнился годик. В газету устроиться. Но ты сказал: «Какой бред? Кто ребёнка растить будет?»
— Ну и правильно! — возмутился Михаил. — Ребёнок без матери — сирота!
— Правильно, — согласилась Галина. — Вторая причина. Потом родился Витя. Потом твоя мама к нам переехала, больная. И кто за ней ухаживал три года?
— Ты. Но мужик же на работе…
— Нормально. Третья причина. — Она повернулась, глядя на мужа так, словно видела его впервые. — А когда я после операции лежала? Помнишь?
Михаил почесал затылок. Смутно припоминал, что жена болела, но тогда на заводе аврал был, начальство давило…
— Помню, конечно.
— Кто за мной ухаживал? Кто с температурой 39 в аптеку полз?
Тишина. Михаил вспомнил: он тогда заглядывал в спальню, спрашивал «Ну как ты?» и шёл к телевизору.
— Я сама, — ответила за него Галина. — Четвёртая причина.
Она села напротив, сложив руки на коленях. Михаил вдруг заметил, что жена похудела. И седины больше стало. Когда это случилось?
— Дальше что? — спросил он тише.
— Дальше внуки. Катина Анечка, Витькин Стёпка. И куда их таскали, когда родители работали? Ко мне. Кто с уроками сидел, кормил, в садик водил?
— Ну… бабушкам положено.
— Бабушкам. А дедушки где? — Галина усмехнулась. — В гараже. На рыбалке. Перед телевизором. Потому что «я всю жизнь пахал, теперь отдыхаю». Пятая причина.
Михаил заёрзал на стуле. Разговор принимал опасный оборот.
— Галя, может, хватит? Чего ты добиваешься?
— Ничего. Просто объясняю. — Она достала из холодильника банку с компотом. — Будешь?
— Буду.
Галина налила напиток в стаканы. Михаил пил, а она говорила:
— Шестая причина. Ты меня не видишь, Миша. Вот я тут, а ты смотришь сквозь. Не знаешь, какое у меня любимое платье. Не помнишь мой день рождения без напоминания. Не спрашиваешь, о чём я думаю. Я для тебя — часть интерьера.
— Да что ты несёшь? Мы же тридцать лет вместе…
— Рядом. Но не вместе. Ты знал, что я полгода хожу в хор?
Михаил опешил. Какой хор? Жена всегда дома…
— Не знал, — честно признался он.
— Вот. А я хожу. И знаешь что? Там меня слушают. Зовут по имени. Не «мама», не «бабушка». Галина.
Она допила компот, поставила стакан.
— И седьмая причина. Я устала быть несчастной. Каждое утро просыпаюсь — и снова этот день. Твои щи, твоё недовольство, если суп пересолен. Молчание за столом. Одиночество.
Михаил почувствовал, как сжалось в груди. Неужели всё так плохо? Он же не алкаш какой, семью кормил, не бил…
— Галина, не драматизируй. Живём не хуже людей.
— Не хуже. Но и не лучше. Просто «нормально». А мне шестьдесят три. Хочу пожить, пока не поздно.
Она открыла шкаф, достала чемодан. Михаилу стало холодно.
— Ты что делаешь?
— Уезжаю. К сестре в Ярославль. Она давно зовёт. Там при ДК литературный кружок. Буду стихи писать. Может, и не Пушкин, но попробовать хочется.
— А я? Дом? Внуки?
— Научишься жить сам. Щи варить, носки стирать. Внуки вырастут. Дом — останется.
Михаил вскочил, подошёл к жене. Впервые за годы он не находил слов.
— Галя, давай обсудим…
— Что обсуждать, Миша? — она посмотрела на него с грустью. — Харак— Всё обсудили, — сказала Галина, беря чемодан, и последнее, что услышал Михаил, прежде чем дверь закрылась, был её тихий голос: — Спасибо, что наконец выслушал.