Серая мышка
Алевтина выглянула в окно. Во дворе резвилась ребятня, а их мамы, укутанные в пуховые платки, переговаривались, поглядывая на детей. Лавочка у подъезда припорошена снегом, будто сахарной пудрой.
Она натянула чёрные сапоги, коричневое пальто, такую же шапку, схватила кожаную сумку и выскользнула из квартиры. Замерла на секунду, прислушиваясь — не шуршат ли чужие шаги на лестнице, — щёлкнула замком и спустилась.
Со спины её можно было принять за старушку. Лишь вблизи становилось ясно: ей едва за пятьдесят. Лицо — будто вымытое дождём, невзрачное, с узкими глазками и тонкими губами. Взглянешь — и тут же забудешь.
Она переехала сюда лет двадцать назад и сразу отгородилась от всех. Сначала, как водится, соседи стучались: то соль попросят, то спички. Алевтина открывала дверь на цепочке, бурчала: «Нету», — и тут же захлопывала. Вскоре к ней перестали ходить.
Гостей у неё не бывало. Казалось, она и родилась одна на свете, оттого такая пугливая и зажатая.
Конечно, родня имелась. В глухом городке под Кострома жила младшая сестра с семьёй. Но Алевтина с ней не общалась. Может, от зависти — вся красота досталась сестре. Кто знает?
Чужие в её квартиру заглядывали редко — разве что сантехник или контролёр из газовой службы. Она требовала удостоверение, долго изучала, а то и звонила в контору, чтобы убедиться: не жулик ли.
Вреда никому не причиняла. Не сплетничала, не ругалась. Поздоровается — и дальше, глаза в пол.
За глаза её звали «синим чулком», серой мышкой. Работала бухгалтером в конторе — сидела за столом, как монашка за молитвой, но цифры сводила без ошибок. Начальство ценило. Носила одно и то же — тёмное платье, волосы гладко зачёсанные в тугой пучок.
В тридцать лет ей вдруг захотелось ребёнка. Тогда-то в её жизни и появился единственный мужчина — шофёр Виктор. Захаживал иногда. Она дарила ему рубашки, он оставлял их у неё. Был женат.
То ли супруга прознала, то ли кто из коллег наушничал, но через пару месяцев Виктор исчез. А ребёнка у неё так и не получилось. Это была её единственная любовь.
Она быстро утешилась: «Одной тяжко. Да и неизвестно, каким вырастет. Девочку тем более не хочу — зачем плодить таких же некрасивых и одиноких, как я?»
Однажды набрала в магазине полный пакет. Подошёл мужчина: «Давайте помогу донести».
«Сама», — бросила Алевтина и сверкнула таким взглядом, что он отшатнулся.
«Ишь, помощник. Ударит по голове, обчистит карманы. Не на такую нарвался», — думала она, шагая домой.
Обмануть её было невозможно. Считала в уме, будто калькулятор встроен. Кассирша ошибётся на копейку — Алевтина тут же замечала. Не кричала, лишь смотрела ледяным взглядом. Та краснела, пересчитывала, возвращала сдачу.
В субботу перед Новым годом раздался звонок. Алевтина подождала. Звонок повторился. Она подкралась к двери, глянула в глазок. Показалось — сестра стоит.
«Кто?» — спросила она, и сердце ёкнуло.
«Тётя Аля, это я, Оля, ваша племянница», — донёсся глухой голос.
«Племянница? Тебе чего?» — недоверчиво переспросила она.
«Как нашла?» — мелькнуло в голове. Потом вспомнила: лет десять назад ездила к сестре хвастать новой квартирой. Адрес, видно, тогда и оставила.
«Тётя, мне нужно поговорить», — настаивал голос.
То ли дрожь в голосе племянницы её тронула, то ли любопытство, но Алевтина нарушила правило и открыла дверь.
«Чего приехала?» — спросила она с порога.
Перед ней стояла девушка — вылитая сестра в молодости. Чуть выше ростом, с такими же серыми глазами, но не колю́чими, а тёплыми. Из-под шапки выбивались тёмные кудри.
Девушка ждала приглашения войти. Не дождавшись, заговорила торопливо:
«Тётя, мне не к кому больше обратиться. Сын тяжело болен. Врачи в Москве сказали — срочно нужна операция». Она замолчала, но Алевтина молчала.
«Денег не хватает. Мама сказала, только вы можете помочь». Голос дрогнул. «Вы бы видели его…» — она закрыла лицо руками, заплакала.
Что-то в груди Алевтины дрогнуло. Представила, будто это её сын болен, а она умоляет о помощи. Сердце сжалось — и от жалости к себе, и к этой плачущей девушке, и к мальчику, о котором она впервые услышала.
«Заходи», — сказала Алевтина, пропустила Олю в прихожую и взглянула на мокрые следы от сапог.
«Подожди».
Раздеваться гостья не посмела. Так и стояла в пальто, озираясь. Квартира была будто из журнала — светлая, дорогая. СелОна открыла старую шкатулку, где годами копила сбережения, и, молча пересчитав пачку купюр, протянула её племяннице со словами: «Бери всё — только пусть живёт».