**Дневник Веры Ивановны**
Проснулась я поздно. Куда спешить? На пенсии уже семь лет, живу одна, забот нет. Можно и подольше полежать. Но сердце почему-то ныло, тревожилось. С чего бы? Казалось бы, всё спокойно. А вот же…
Поднялась, умылась, поставила чайник и выглянула в окошко. Над соседним домом небо розовело — скоро покажется зимнее солнце. Значит, после оттепели ударил морозец. «Ну и ладно, — подумала я. — Выпью чаю да схожу в магазин». Чайник закипел, сняла его с плиты.
Налила в кружку крепкого чая, потягивала потихоньку. Тепло разлилось по телу. Я всегда была худенькой, даже после рождения сына не поправилась. А муж был статный, крепкий. Он ласково называл меня Верочкой, Верушкой. Но его нет рядом уже десять лет.
Только поднесла чашку к губам — раздался резкий звонок в дверь. От неожиданности рука дрогнула, кипяток пролился, обжёг потемневшую кожу. Больно! Чуть не выронила чашку. «Вот и беда, — мелькнуло в голове. — Чуяло же сердце. Чего ждать-то теперь?» Подула на обожжённое место, а звонок повторился — настойчивый, нетерпеливый.
Пошла открывать, ворча: «Кого угораздило с утра пораньше?» И не сразу узнала в мужчине, стоявшем на пороге, собственного сына. «Как же он изменился…» — прошептала я. Денис, видно, тоже опешил, увидев, как я постарела.
— Встречай гостя, мам, — вдруг очнулся он и усмехнулся.
— Дениска? Ты? Почему не предупредил? — Я бросилась к нему, обняла. Он неловко прижал меня одной рукой.
Я почуяла запах дорожной пыли, немытой одежды и ещё чего-то тревожного. Отстранилась, пригляделась — щетина небритая, лицо опухшее, глаза красные…
— Ты один? А где Таня? Внучка?
— А мне одному ты не рада? — пробурчал он, глядя куда-то мимо меня.
— Да нет же! Просто не ждала… — Я отступила, пропуская его. — Проходи, раздевайся.
Денис переступил порог, швырнул на пол огромную спортивную сумку, оглядел прихожую.
— Дома. Всё как было…
— В отпуск приехал? Да среди зимы? — спросила я, украдкой поглядывая на его вещи.
— Потом, мам. Устал. — Он скинул куртку, повесил на вешалку.
— Конечно, конечно! Чай как раз готов. — Засуетилась, достала с полки его старую кружку.
Он прошёл на кухню, развалился за столом, широко расставив ноги — будто всю кухню собой занял. Я поставила перед ним чашку.
— Может, поешь с дороги? Борщ вчера сварила… — Замерла в ожидании.
— Давай. — Он небрежно махнул рукой, но уголки губ дрогнули. — Соскучился по твоему борщу.
Я торопливо достала кастрюлю из холодильника, разогрела, поставила перед ним дымящуюся тарелку. Рядом — тяжёлую ложку, которой любил есть отец, ломоть чёрного хлеба. Села напротив, подперла голову рукой.
— А чё, покрепче к борщу есть? — Он метнул на меня быстрый взгляд, помешал ложкой.
— Не держу, — ответила я сухо.
Смотрела, как он жадно ест, причмокивая, словно кот на солнышке.
— Как Таня? Внучка в каком классе? Почему они с тобой не приехали?
Он делал вид, что не слышит.
По его виду я поняла — запил. Жена не вытерпела, выгнала. А куда ему идти? Только ко мне. Я, конечно, рада, сын дома. Но тревога сжимала сердце всё сильнее.
Денис отодвинул пустую тарелку. Я вскочила, налила ему чаю, подвинула вазочку с пряниками.
— Мы с Таней разошлись. Я… надолго, — пробормотал он, не поднимая глаз.
— Ничего… Отоспишься, работу найдёшь. Всё наладится… — Заболтала я, унося тарелку в раковину.
Он шумно хлебал чай, смотрел мимо меня. Потом встал.
— Ладно, мам. Я спать. Потом поговорим.
Я осталась одна у раковины. Мыла посуду и думала — сердце не обмануло. Чувствовало, что сын придёт. И что с ним теперь будет нелегко.
Когда зашла в комнату, Денис уже лежал на диване перед телевизором. Присела рядом.
— Расскажешь, что случилось? Квартиру им оставил? Правильно, по-мужски. Здесь твой дом.
— Да что рассказывать-то? Разошлись и всё.
Я вглядывалась в него — не узнавала. Постарел, в глазах застыла тоска, лоб избороздили морщины. Весь какой-то затёртый, помятый. Может, просто устал? Дорога с Севера длинная. Сама никак не могла собраться к ним — то денег нет, то страшно.
Вспомнила, как он после института заявил: «Еду на Север, там перспективы». Мечтал карьеру сделать, денег заработать. Женился, родилась дочка.
Сначала приезжали втроём, потом реже. К обеду сын обычно ставил бутылку. Отец хмурился, Таня морщилась. Как-то спросила у неё:
— Он часто?
Она расплакалась:
— И ругалась, и грозилась уйти… Бросал — на три дня. Потом опять…
Сын отмахивался. Потом и вовсе перестал приезжать. Звонил редко, говорил — работы много, квартиру получили, ремонт делают. Я осторожно спрашивала: «Не пьёшь?» Он злился, бросал трубку.
Вздохнула. Нечего сидеть — сын приехал, надо в магазин. Пусть отдыхает. Но когда вернулась с тяжёлыми сумками, Дениса не было.
Зайдя в его комнату, увидела сумку. Хотелось заглянуть — с чем приехал? Но не стала. И подарков не ждала — ему и так тяжело.
Он вернулся поздно. Я сразу поняла — пьян. Долго копошился в прихожей, что-то ронял. «Наверное, старых друзей встретил», — подумала я.
— Выпил чуть-чуть, ма. Не ругайся. — Он пошатывался, махнул рукой и ушёл в комнату.
Когда захрапел, я заглянула к нему — лежал в одежде, раскинув руки. Сердце сжалосьИ прошло пять лет, а он так и не вернулся — только изредка звонил с незнакомых номеров, хрипло спрашивал: “Ты жива, мам?” — и бросал трубку, а я сидела у окна, гладила его детскую фотографию и тихо отвечала в пустоту: “Жива, сынок… жива”.