Автобус подпрыгивал на колдобинах. Водитель не стеснялся в выражениях, объезжая лужи, иногда даже выезжая на встречку. Пассажиров было немного — рабочий день в разгаре.
Иван смотрел в запотевшее окно на грязный мартовский снег. Ещё немного — и его совсем смоет, а там и до лета рукой подать. На очередной яме автобус дёрнулся, и водитель снова выругался.
— Колеса поотлетают скоро.
Впереди показалась кладбищенская ограда.
Каждый раз, приезжая сюда, Иван ощущал тяжёлую, давящую грусть. Мысли о том, что когда-нибудь и он окажется здесь, были невыносимы. Приходил не по зову сердца, а потому что так положено — навещать родных в памятные даты. Ему стало стыдно за свои мысли, и он громко вздохнул.
Автобус остановился. Пассажиры вышли, потянулись, разминая затекшие ноги. Все сразу направились к ряду палаток с цветами. Иван медленно прошёл вдоль них, высматривая живые. От ярких искусственных лепестков рябило в глазах. В конце ряда стояла женщина с ведром красных гвоздик.
Купив четыре цветка, он зашёл на кладбище. Дорожки тонули в грязи. Он обходил лужи, но промочил ноги — под рыхлым снегом тоже хлюпала вода. Пожалел, что не надел резиновые сапоги.
Почти у самого леса свернул налево. Могилу жены нашёл сразу по кресту. «Пора бы памятник поставить. Или подождать? Сын потом на двоих сделает?» Вокруг уже не было временных крестов. Окинул взглядом уходящие вдаль ряды — сколько новых могил появилось с осени…
Перешагнул оградку, встал в снег, притоптал его. Почувствовал, как холодная влага проникает в ботинки.
— Здравствуй, Оля.
С потускневшей фотографии улыбалась жена. Он любил этот снимок. Запомнил её именно такой, хотя здесь ей всего тридцать пять.
Вспомнил тот день рождения. Сбегал за цветами, а когда вернулся, Оля уже нарядилась в новое платье. Он подарил ей золотые серьги. Она сразу надела их и засмеялась. Он успел запечатлеть этот момент. Как будто вчера…
— С днём рождения. Тебе бы сегодня пятьдесят пять.
Могила была усыпана искусственными цветами. Они не выгорели, будто их вчера принесли.
Иван наклонился, вытащил из снега жёлтый пластиковый цветок у креста, воткнул его в снег у подножия, а на его место положил гвоздики. Земля замёрзшая, стебли не воткнёшь — снег растает, и они упадут. На фоне пестрых искусственных цветов гвоздики выглядели скромно, но они были живыми.
— Скучаю. Но часто не могу сюда приходить. Прости и не сердись. Я заслужил лежать здесь, а не ты. А жизнь распорядилась иначе…
Он говорил долго, пока ноги не онемели от холода. Тишину нарушало лишь карканье ворон. От этого становилось ещё тоскливее.
— Пойду, Оленька. Промочил ноги, а отругать некому. Приду после Пасхи, когда сухо будет. Тогда и могилу приберу, новую фотографию принесу — такую же. Красивая ты тут… Прости меня.
На остановке его ждали несколько человек. В автобусе он едва чувствовал пальцы на ногах.
Дома снял мокрые ботинки, поставил чайник. Выпил два стакана чая с мёдом, надел сухие носки, включил телевизор и лёг. Шёл какой-то фильм. От чая разморило, и его потянуло в сон…
***
Надя пришла на стройку после техникума. Молодая, с веснушками, улыбалась так, словно солнце выглянуло из-за туч. Иван не мог отвести от неё глаз. Жена, сын в школе — а ему всё равно хотелось смотреть на эту девчонку.
Перед Новым годом они встретились на остановке. Надя куталась в шарф. В больших глазах отражались огни фонарей. Когда подошёл автобус, он протиснулся следом за ней и сел рядом.
— Домой? — спросил он.
— Да. А вы?
— Тоже. Ёлку уже нарядили?
— Нет. Папа всегда покупал живую. Она лежала на балконе. А тридцатого декабря мы всей семьёй её украшали. И пахло хвоей… Сразу праздник.
— Сегодня как раз тридцатое. У вас на балконе ёлка?
Она рассмеялась.
— Родители далеко, а у меня искусственная. Сейчас соберу, повешу конфеты, как мама делала. Потом чай пить буду.
Он представил комнату, ёлку, её румяные щёки…
— Можно с вами? Помогу ёлку нарядить.
Она смутилась.
— Зачем?
— Хочется праздника. Жена с сыном уже всё украсили без меня.
Она посмотрела на него и просто сказала:
— Поехали.
Они собрали ёлку, смеялись, толкались. Будто знали друг друга сто лет. Потом пили чай… Он ушёл, хотя не хотелось.
В новогоднюю ночь он снова пришёл к ней. Солгал жене — не помнил как. Хотя помнил. И её взгляд, будто она всё поняла. Но его тянуло к Наде, как в воронку.
Так и стал приходить. Она ничего не спрашивала. Но иногда в её глазах он видел ту же тоску, что и у Оли.
Однажды он шёл домой, решив во всём признаться. Не мог больше врать. Пусть Оля плачет, кричит — лишь бы не лишила сына.
Но дома жена встретила его со слезами:
— Мама в больнице.
Выяснять отношения стало не до того.
Потом пришлось забрать мать к себе. Оля согласилась, хотя уход легёл на её плечи.
Сиделка не помогла — однажды Оля застала её пьяной. Пришлось уволиться.
Иван пришёл к Наде прощаться. Просил прощения за всё.
Она прижалась к нему в прихожей. Долго молчали. Потом она отстранилась.
По дороге домой он называл себя подлецом.
На работе они теперь лишь кивали друг другу. А однажды он увидел, как её провожает молодой парень в очках. Сердце сжалось. Через месяц она вышла за него замуж.
Мать умерла перед Новым годом. После похорон Оля отдохнула и вышла на работу. На медосмотре нашли опухоль. Операции, химия…
Однажды на остановке он встретил Надю.
— Ты плохо выглядишь, — сказала она.
— Сначала мать, теперь жена… Бог наказал меня за тебя.
Она побледнела:
— И меня тоже.
— Тебя за что?
— За то, что полюбила женатого. У меня нет детей. Муж ушёл.
Он промолчал.
В авОн понял, что жизнь даёт не наказания, а уроки, и теперь оставалось только нести этот груз до конца.