Однажды в полуразрушенной избе на краю села поселилась молодая женщина…
Местные не жаловали чужаков. Забеспокоились, донесли участковому. Тот приехал, проверил бумаги, успокоил народ, мол, это дальняя родственница бабки Пелагеи, что скончалась лет пять назад в возрасте девяноста восьми. «Да у Пелагеи-то и детей-то не было, не то что родни», — шептались мужики.
А незнакомка обживалась. Вскопала заросший огород, что-то посеяла. Соседи смеялись: кто ж в разгар лета сажает? Но скоро зелень проклюнулась — густая, не по-осеннему сочная. «Не иначе как нечистая сила помогла», — крестились бабы. С тех пор и прозвали её Ведуньей.
Она сторонилась людей, о себе молчала, жила затворницей. А тайны, как водится, будят любопытство. Вскоре поползли слухи: будто сбежала из Москвы от несчастной любви, прихватив бриллианты богатого покровителя. Вот и затаилась в глухомани.
Пока однажды у Феклы сынишка не закашлял, посинел — подавился пуговицей. До больницы — тридцать вёрст, машину не дозваться. Кинулась она к Аграфене-Ведунье. Та схватила мальца, перевернула вниз головой, хлопнула по спине — пуговица вылетела.
Стали Аграфену уважать, но и опасаться пуще прежнего. А вот Егор влюбился. Мать голосила: «Девок-то по деревне — как малинки в лесу, а он к бесовке пристал!» Стояла под окнами, кричала, что опоила его колдунья зельем. Егор уводил рыдающую мать, но сам возвращался к любимой.
Жили они, не внемля пересудам Через год родилась у них дочь Глаша, а спустя три — младшая, Дуняша. Постепенно люди отстали — своих забот хватало.
Однажды после ливня протекла крыша. Полез Егор чинить. Спускаясь, оступился — упал, разбился сильно. Аграфена привезла фельдшера, тот велел везти в город. Договорилась с попутной машиной, отвезла Егора, сама к детям вернулась.
Через месяц у избы остановился «уазик». Из него вынесли коляску — туда пересадили Егорушку. Позвоночник сломан, ходить не мог. Кто-то буркнул: «Наказание Аграфене за приворот».
Вывозила она его на крыльцо, прижималась к плечу. Не бросила, холила, любила. Перед такой любовью сплетни бессильны. Шептались даже, что лечит она его травками — вот-вот встанет.
Сидел Егор на крыльце, вырезал из липы зверушек детям, корзинки плел. Ловко получалось. Завидовали мужики: «Баба на руках носит, а он художествами балуется».
Любовь, говорят, творит чудеса. И правда — начал Егор понемногу вставать. Однажды сидел, мастерил — нож упал, скатился. Аграфена в огороде копалася. Решил он спуститься. Встал — да не удержался, рухнул со ступеней. У крыльца коса стояла — задел её, лезвие в горло вонзилось…
Рыдала Аграфена — думали, в гроб с ним ляжет. Дочери еле оттащили.
Осталась одна. Ни пенсии, ни заработка. Но жила — не нищенствовала. Шептались: продаёт украденные алмазы.
Старшая Глаша после школы уехала в город, выучилась на парикмахершу. Приезжала — к ней очередь: кто стричься, кто детей привести. Платили яйцами, молоком.
Без мужа в селе туго. Изба старая — то забор почини, то крышу подлатай. Мужики помогали, чай распивали — в надежде на ласку. Но Аграфена лишь угощала, в постель не пускала.
Раз озлились бабы, пришли толпой: «Поделись, ведунья, секретом молодости! И бриллианты отдай, а то спалим!»
Говорят, вышла к ним Аграфена — вся седая, лицо в морщинах. Отпрянули бабы: как за ночь постарела? Разбежались.
Сердце Аграфены сдало. Болела, дальше огорода не ходила. В магазин Дуня посылала.
А Дуняша выросла бойкой да пригожей. Экзамены на носу, а ей бы танцевать. Как-то собралась в клуб — мать не пустила. Ссора вышла жаркая.
Соседка Матрёна видела, как выскочила Дуня из дому — будто ошпаренная — и умчалась. А ночью — стук в окно. Выбежала Матрёна в исподнем, а Дуня в слёзы: «Мама… Мамка…» — да на избу трясущейся рукой показывает.
Зашли — лежит Аграфена у печи, уже холодная, на виске кровь подсохла.
Утром участковый приехал. Дуня призналась: мать не пускала, толкнула её в сердцах, убежала. Клялась, что та живая была. Матрёна подтвердила, хоть и не ясно — крик слышала до или после. Решили — несчастный случай.
На похороны приехала Глаша. Поминки справила. Сёстры не разговаривали. Ночью Дуня сбежала — больше её не видели.
А Матрёна позже вспоминала: «Серьги на Дуне — хоть ослепни! Таких я отроду не видывала…»
Снова поползли слухи: бриллианты всё же были, Дуня украла, мать из-за них убила.
Глаша сплетням не верила. Приезжала первое время, урожай убирала. Потом пропала.
Изба совсем развалилась. Парнишки стекло выбили — клад искали.
Прошло семь лет.
Матрёну скрючило, будто мешок с картошкой на плечи взвалили. Шла от магазина, увидела — у Аграфениной избы женщина сидит, мальчик крапиву палкой бьёт.
— Дуня, ты ли? — присмотрелась Матрёна.
Та бросилась обнимать:
— В дом попасть не могу. Дядя Тихон замок не взломает?
Вскоре муж Матрёны дверь вскрыл. Внутри — разгром: подушки порваны, пол завален тряпьём.
За столом Дуня призналась: в городе мыкалась, с мужчиной жила — тот вором оказался. Его посадили, её выгнали. Вот и вернулась.
Ночью — снова стук. Дуня с сыном в ужасе:
— Кто-то в избе ходит! Бормочет, посуду гремит!
Матрёна головой качала:
— Совесть мучает. Видно, обидела мать-то.
Дуня лицо отвернула:
— Не«Не вернусь я туда больше», — прошептала Дуня, крепче прижимая к себе сына, а за окном ветер донес до них чуть слышный, будто из-под земли, вздох Аграфены.