Если бы знать, что так выйдет…
Автобус подскакивал на колдобинах. Водитель ругался сквозь зубы, объезжая лужи, порой даже выезжая на встречку. Народу в салоне было мало — рабочий день.
Иван смотрел в окно на грязный, осевший снег. Ещё немного — и он совсем растает, а там и до лета рукой подать. Очередная яма — автобус дёрнулся, водитель снова выругался.
— Колёса скоро отвалятся…
Наконец впереди показалась ограда кладбища, за ней — тёмные ряды памятников.
Каждый раз, приезжая сюда, Иван чувствовал гнетущую тяжесть — будто жизнь уже прописана до конца, и выхода нет. Думать, что когда-нибудь он тоже окажется здесь, не хотелось. Приезжал не от души, а по обязанности. Так положено — навещать близких в определённые дни. Ему стало стыдно за эти мысли, и он громко вздохнул.
Автобус остановился у ворот. Пассажиры вышли, разминая затекшие ноги. Люди сразу потянулись к рядам искусственных цветов у забора. Иван медленно шёл мимо, высматривая живые. От ярких, пропитанных воском бутонов рябило в глазах. В конце ряда стояла женщина с ведром красных гвоздик.
Купил четыре цветка и зашёл на территорию. Дорожки утопали в лужах. Он старался их обходить, но под снегом у края тоже хлюпало. Поздно пожалел, что надел старые зимние ботинки.
Почти у самого леса свернул налево. Могилу жены нашёл сразу — по кресту. «Пора ставить памятник. Или подождать? Сын потом сразу два закажет?» Временных крестов вокруг уже не было. Он окинул взглядом «город мёртвых» — сколько новых могил появилось с прошлой осени…
Перешагнул через оградку, встал в снег, притоптал его. Почувствовал, что ноги промокли.
— Здравствуй, Наташа.
С выцветшей фотографии в рамке улыбалась жена. Он любил этот снимок. Запомнил её именно такой, хотя здесь ей всего тридцать шесть.
Вспомнил тот день рождения. Сбегал утром за цветами, а когда вернулся, Наташа уже нарядилась в новое платье. Он подарил ей золотые серёжки — она сразу надела их и сияла. Он успел запечатлеть этот момент. Как будто вчера…
— С днём рождения. Тебе бы сегодня пятьдесят шесть.
Иван прикинул, куда положить гвоздики. Вся могила была утыкана искусственными цветами — яркими, будто их только вчера принесли.
Он наклонился, вытащил из снега жёлтую веточку перед крестом, воткнул её в ногах. На освободившееся место положил гвоздики. Земля замёрзла, хрупкими стеблями не проткнёшь, да и снег скоро растает — цветы всё равно упадут. Они казались скромными рядом с пёстрыми искусственными. Но зато живые.
— Скучаю. Но часто не могу сюда приходить. Прости и не сердись. Я заслужил лежать здесь, а не ты… А жизнь распорядилась иначе.
Он говорил долго, делился новостями, пока ноги не замёрзли окончательно. Тишину изредка нарушало карканье ворон. От этого становилось ещё тоскливее.
— Пойду, Наташенька. Обул старые ботинки — промочил ноги. Теперь даже отругать некому… Приду после Пасхи, когда сухо будет. Тогда и могилу приберу, новую фотографию принесу — такую же. Красивая ты тут очень. Прости меня за всё.
Он перешагнул оградку и, не оглядываясь, пошёл к выходу.
На остановке уже ждали автобуса. Когда он наконец сел в салон, пальцев ног почти не чувствовал.
Домой еле дошёл. Снял мокрые ботинки и носки, поставил чайник. Выпил два стакана чая с мёдом, надел сухие шерстяные носки, включил телевизор и лёг на диван. Шёл какой-то фильм. От чая разморило, потянуло в сон…
***
Катя пришла на стройку после техникума. Молоденькая, глазастая, веснушки на носу, а улыбка — как солнце из-за туч. Иван не мог на неё не смотреть. У него жена, сын в третьем классе, а эта девчонка будто гипнотизировала. Что делать? Отворачиваться?
Перед Новым годом они случайно встретились на остановке. Катя куталась в воротник пальто, в глазах отражались фонари. Иван украдкой поглядывал на неё. Когда подошёл автобус, протиснулся за ней и сел рядом.
— Здравствуй, Катя. Домой?
— Да. А ты?
— Тоже. Ёлку уже нарядили?
— Нет… Отец всегда живую покупал. Лежала на балконе, а мы 30-го всем домом её украшали. И запах! Сразу праздник!
— Так сегодня же 30-е… У тебя на балконе ёлка?
Катя рассмеялась. Иван не мог оторвать взгляд.
— Родители далеко, а у меня искуственная. Сейчас приду, соберу, украшу. Конфеты повешу — как мама раньше делала. Чай попью, полюбуюсь.
Он живо представил комнату, ёлку, Катю, тянущуюся к верхушке с шариком… Шум чайника на кухне…
— Можно я с тобой? Помогу ёлку нарядить. Чай попьём…
Катя смутилась.
— Зачем?
— Ты так рассказала… У нас с женой сын две недели назад ёлку нарядил. Пришёл с работы — а она уже стоит. Привык, наверное. А мне так праздника захотелось…
— Ну… поехали.
Он быстро собрал ёлку, они весело украшали её, толкаясь и смеясь. Будто знали друг друга сто лет. Потом пили чай… Уходить не хотелось.
А в Новый год он снова пришёл к ней. Не помнил, что наврал жене. Нет, помнил — и как Наташа посмотрела тогда, будто всё поняла. Но остановиться не мог. Тянуло к Кате, словно в воронку.
Стал приходить часто. Катя не спрашивала ни о чём. Только иногда в её глазах мелькала тоска — точно такая же, как у Наташи, когда он возвращался домой.
Однажды Иван шёл, решив всё рассказать жене. Не мог больше так. ЗнаНо когда он открыл дверь, Наташа встретила его бледная и сказала, что его мать попала в больницу — и в этот момент он понял, что жизнь уже сделала выбор за него.