Вадим распахнул окно и взобрался на подоконник. Чёрная бездна внизу одновременно притягивала и отпугивала.
Жизнь — как таёжная тропа: петляет между деревьев, скрывая то, что ждёт за поворотом. Вадим Соколов и представить не мог, что сначала потеряет, а потом обретёт своё счастье вновь.
Жениться он не торопился. Ждал родственную душу. Когда увидел Настю в кафе, сердце дрогнуло — это она. Без раздумий подсел и заговорил. Они читали одни книги, смотрели те же фильмы, обожали кататься на коньках, мечтали о большой семье.
И всё сложилось, как хотели, вот только детей у них не было. Настя лечилась, ездила по монастырям, молилась. И однажды поверила — беременна. Врачей решила не беспокоить раньше времени. Лишь когда живот стал заметен, пошла в женскую консультацию.
Оказалось, не долгожданный ребёнок, а опухоль. Приходя с Настей в онкоцентр, Вадим видел пустые взгляды больных — будто каждый прислушивался к тишине внутри. Скоро такой же взгляд появился и у Насти.
Вадим не отходил от жены ни на шаг. Сначала взял отпуск, потом отпуск за свой счёт. Врач выписала ему больничный, но начальник вызвал и поставил ультиматум: или работа, или увольнение. Вадим написал заявление.
Он ухаживал за Настей, держал её руку, когда та задыхалась, шептал молитвы — просил Бога не разлучать их, забрать его вместе с ней.
Ничто не помогло. Через три месяца Насти не стало.
После похорон Вадим вернулся в пустую квартиру. На спинке стула висел её халат — он ждал, что она наденет его. В прихожей стояли её ботинки, висела дублёнка, купленная прошлой весной со скидкой. Куда ни глянь — везде она.
Вадим вжался в подушку, вдохнул запах жены и зарыдал. Потом купил две бутылки водки. Утром боль вернулась с новой силой. Он вылил остатки в раковину. Какая разница, что с ним будет?
Днём удавалось отвлечься, но ночью тоска душила. Однажды он стоял у окна, глядел на ночной город. Что его держит? Квартира? Чёрт с ней. Ни работы, ни жены, ни детей. Вадим открыл окно и шагнул на подоконник. Чёрный асфальт внизу манил. Четвёртый этаж — не так уж высоко. А если не разобьётся?
В дверь постучали. Вадим на мгновение застыл, глядя вниз, потом спрыгнул и открыл. На пороге — соседка.
— Вижу, не спится. Зашла проверить, жив ли. Что-то тихо у тебя. А откуда сквозняк? Окно открыл? Не задумал ли чего? — Она пристально всматривалась в его лицо.
— Просто проветриваю, — равнодушно ответил он.
— Смотри, не наделай глупостей. Выпрыгнешь — больше Настю не увидишь. Самоубийство — грех. Бог не пустит вас вместе в рай.
— Всё нормально, тётя Галя.
Он проводил её. Прыгать расхотелось — грех.
Ночь прошла в раздумьях. Утром он собрал вещи в сумку, взял фото, где они с Настей навсегда застыли счастливыми. Деньги кончились — всё ушло на лечение. Взгляд упал на халат. Вадим отвернулся, вышел, постучал к соседке.
— Куда собрался? — спросила та, увидев сумку.
— К матери. Здесь не могу. Сопьюсь.
— Правильно. Надолго?
— Не знаю. Посмотрите за квартирой. — Он протянул ключи. — Телефон у вас есть. Позвоните, если что. Пора.
Он сел в машину, завёл мотор, выехал. На трассе нога сама вдавила газ в пол. Мелькнула мысль: отпустить руль… Но могли погибнуть невинные люди.
Двести километров пролетели незаметно. Впервые за месяцы он почувствовал лёгкость.
Родной город встретил его грязью и узкими улочками. Обычно он приезжал летом, когда всё зеленело. Забыл, как выглядит весенняя распутица в провинции.
Вот и дом. Машина остановилась у палисадника. Скрипнула калитка. На крыльце появилась мать, всплеснула руками:
— Сынок! Вадик! И не предупредил! Ты один?
Он обнял её, вдохнул родной запах. Сердце сжалось. Казалось, слёз больше нет — все выплаканы на похоронах, но глаза снова стали мокрыми.
Вечером мама накормила его, вспоминала детство, утешала. Голос её убаюкивал. Здесь не было Насти, здесь боль притупилась.
Вадим заметил свет в соседнем доме.
— Мам, а кто там сейчас? Тётя Зина же умерла?
— Да Лера там. Вернулась год назад, с мужем развелась. Его посадили — то ли за мошенничество, то ли за долги. С ребёнком приехала. Да ещё мальчишка с ней, лет десяти. Сбежал от пьяных родителей, документов нет. В школу не ходит. Лера боится, что в опёку сообщат — заберут.
Ночью Вадим ворочался, думая о Насте… и о Лере. В школе она выбрала другого.
Наутро он увидел её в окно. Сердце осталось спокойным.
А через несколько дней ночью его разбудил дрожащий свет за окном.
— Пожар! — вбежала мать.
Он выскочил на улицу, едва успев надеть сапоги. Люди бежали к горящему дому с вёдрами. Вдали завыла сирена.
У забора стояла Лера в ночнушке, прижимая к груди малыша. Рядом жался тот самый мальчишка.
— Лера, иди к нам, — Вадим увёл их в дом.
Мать дала Лере халат, поставила чайник.
— Как загорелось?
— Не знаю… Проснулась от дыма, детей схватила и выбежала. Ничего не успела взять. Документы сгорели… — Лера заплакала, за ней — малыш.
— Дай его мне, уложу, — мать увела ребёнка.
— Дом застрахован? — спросил Вадим.
Лера пожала плечами.
— Поживёте у нас. Потом поедете в мою квартиру. Документы восстановим. А Семёна, если хочешь, оформим как своего.
— А проверять не будут?
— Не знаю. Но учиться-то ему надо.
Через несколько дней Вадим увёз Леру с детьми в город. Мать надавала им солений.
По дороге он думал: надо найти работу. Теперь у него есть ради кого жить.
В квартире воцарился шум — топот, смех, крики. ТиГлядя на Леру, которая смеялась, укачивая ребенка, Вадим вдруг понял, что жизнь, как весенний ручей, снова потекла вперёд.