— Да ну тебя, разнылся как баба! — Людмила резко отставила сковородку, брызги масла полетели на плиту. — Чего развёлся, а?
Артём сидел за кухонным столом, лицо в ладонях. Пальцы дрожали, слёзы капали на застиранную скатерть.
— Люда, ну как ты не понимаешь… Мама же… — голос его сорвался в хрип.
— Мама, мама! — передразнила она, шлёпнув тарелку перед ним. — Восемьдесят три года — не каждый столько живёт, дай Бог каждому!
Он поднял на неё налитые кровью глаза.
— Как ты можешь? Она тебя как дочь любила.
— Любила, да, — фыркнула Людмила, наливая себе борщ. — Особенно когда учила, как пельмени лепить и Лену воспитывать. Тридцать лет этих нравоучений слушала.
Артём встал так резко, что стул грохнул на пол.
— Ты вообще человек?! Мать ещё не остыла, а ты уже про квартиру зудишь!
— А когда обсуждать, по-твоему? — невозмутимо откусила кусок хлеба Людмила. — Через полгода? Через десять лет? Квартира в центре, метро рядом. Сдавать надо, пока аренда дорогая.
У него похолодело внутри. Три месяца мама угасала в больнице. Он каждый день после смены мчался к ней, ночами дежурил. Людмила ни разу не пришла — то голова болит, то работа, то просто молча отворачивалась.
— Я не могу это слушать, — прошептал он, выходя на балкон.
Октябрьский ветер сек лицо. Внизу дети кричали, играя в футбол. Жизнь шла своим чередом, а у него внутри всё рухнуло.
Мама была последним человеком, который помнил его маленьким. Любил просто так. А Людмила… Для неё свекровь всегда была «старой занудой».
Дверь скрипнула.
— Артём, иди уже, чай стынет. — Она протянула ему кружку.
Он взял её дрожащими руками.
— Скажи честно… Ты хоть немного её жалела?
— Жалела, не жалела… — Людмила пожала плечами. — Жили же как-то.
— Как-то, — повторил он.
С балкона было видно, как соседка выгуливала пуделя. Людмила вдруг крякнула:
— Помнишь, как она его «собакой-уродцем» обзывала?
— Она шутила.
— Шутила, да… — Людмила передёрнула плечами. — Ну ладно, заходи, замёрзнешь.
Вечером пришла Лена с мужем Димой. Дочь неловко крутила в руках букет гвоздик.
— Пап, держись…
— Держусь.
— Бабушка была золото, — пробормотал Дима, переминаясь с ноги на ногу.
Людмила внесла поднос с вафлями.
— Садитесь, чай пить будем.
— Мам, может, не сейчас? — Лена потупилась.
— А когда? Жизнь-то не останавливается.
Артём встал, когда Людмила вдруг сказала:
— Кстати, квартиру бабушкину вам отдадим. Вам же снимать надоело.
— Мама! — Лена аж подпрыгнула. — Какая квартира?!
— Нормальная квартира! В двух шагах от метро!
Артём швырнул салфетку на стол.
— Хватит! Мать не прошло и суток, а ты уже наследство делишь!
— Артём, не истери! — Людмила только брови подняла. — Я практично подхожу.
Он вышел, хлопнув дверью. В спальне повалился на кровать, вспоминая, как мама шептала перед смертью:
«С Людочкой ты потерпи… Характер у неё тяжёлый, но душа хорошая».
А «хорошая душа» даже на похороны не пришла — «давление скачет».
Ночью Людмила храпела, раскинувшись на половину кровати. Артём смотрел в потолок.
Утром она, как ни в чём не бывало, жарила яичницу.
— Помнишь, как мы познакомились? — вдруг спросила, переворачивая блинчик. — В студенческой столовой. Ты мне соль подавал и весь красный был.
— Помню.
— Вот и старость пришла. — Она хлопнула его по плечу. — Не кисни. Всё пройдёт.
На работе коллеги говорили «держитесь», а вечером он опять поехал на кладбище.
— Мам… — шептал, поправляя венок. — Прости, что не защитил…
Дома Людмила ворчала:
— Опять к мёртвым похаживаешь? Бесполезно это.
Он молчал. Да, мёртвые не слышат. Но и живые — тоже.
Перед сном она напомнила:
— Завтра к нотариусу сходи. Надо квартиру оформлять.
— Схожу.
Людмила засмеялась над анекдотом по телевизору, потом моментально уснула.
Артём лежал, слушая её ровное дыхание.
Может, она права. Жизнь — не кино. Слёзы ничего не меняют.
Но тогда зачем всё это? Любовь, память, боль…
За окном завывал ветер. А в голове крутилось одно:
«Тридцать лет вместе. И она никогда не поймёт, почему я плачу».