— Ты что городишь, мама?! — всплеснула руками Света, вцепившись в спинку табурета. — Какой ещё чужая? Я твоя родная кровь!
— Орать не надо! — отмахнулась Татьяна Ивановна, даже не отрываясь от вязания. — Сказала как есть. А ты кто вообще, чтоб мне указывать?
— Таня, ну что за дела? — в комнату вкатился Игорь, Светкин муж. — Бабушка снизу уже ногами в потолок стучит!
— Пусть стучит, — буркнула старушка. — В своей квартире я что хочу, то и вяжу.
Света опустилась на диван, чувствуя, как поджилки трясутся. Началось с ерунды — попросила маму не выливать борщ, хотела на ужин оставить. А в ответ — такое, что до сих пор в голове не укладывается.
— Мам, может, давление? — осторожно спросила Света. — Цитрамон пила?
— При чём тут давление? — Татьяна Ивановна наконец отложила спицы и посмотрела на дочь ледяным взглядом. — Ясно же сказала — чужая ты мне. И всегда была чужой.
Игорь переглянулся с женой. За двадцать лет знакомства с тёщей он видел её во всех состояниях, но такой выходки ещё не наблюдал.
— Татьяна Ивановна, может, скорую? — предложил он. — Вы сегодня что-то не в духе.
— Да я в полном уме! — вспыхнула старушка. — Надоело в счастливую пенсионерку играть! Хватит!
Света почувствовала, как воздух перехватило. В горле ком, а в голове одна мысль: неужели мать правда так думает? Неужели всю жизнь терпела её из-под палки?
— Мам, ну что ты несешь? — голос задрожал. — Я всегда рядом была. Когда ты с гриппом лежала, сутки у постели дежурила. Деньги подкидывала, продукты таскала…
— Вот именно! — Татьяна Ивановна резко встала, клубок покатился под шкаф. — Из жалости! Думала, долг отрабатываешь! Кому такая забота нужна?
— Из жалости?! — Света округлила глаза. — Да ты о чём, мам? Я тебя люблю!
— Не ври! — старушка подошла к окну, уставившись во двор. — Никто меня не любит. И ты тоже.
Игорь тихонько взял жену за ладонь. Света была белее стенки, дрожала мелкой дрожью.
— Пойдём на кухню, — прошептал он. — Пусть остынет.
— Не-а, — Света встала. — Мама, объясни, что происходит. Почему ты так?
Татьяна Ивановна медленно развернулась. На лице — кривая усмешка.
— А что объяснять? Думаешь, я не знаю, как вы про меня треплётесь? “Старая”, “дряхлая”, “обуза”?
— Я никогда такого не говорила!
— Да брось! — махнула рукой старушка. — Слышала, как вы с Игорем на кухне шептались. Думали, я глухая? А у меня, между прочим, слух как у рыси!
Игорь нахмурился. Листал в памяти, о чём они могли говорить, чтобы так тёщу задеть.
— О чём именно? — спросил он.
— А ты не помнишь? — Татьяна Ивановна прищурилась. — Про то, что меня в пансионат для стариков сплавить. Что вам мешаю.
Света ахнула. Месяц назад они с Игорем действительно обсуждали этот вариант. Но не потому, что хотели от матери избавиться, а потому что волновались — она забывала выключить газ, путала имена внуков.
— Мама, мы не хотели тебя никуда сдавать, — попыталась объяснить Света. — Мы просто боялись…
— Лапшу мне на уши не вешай! — перебила старушка. — Всё поняла! Надоели мне ваши фальшивые улыбки!
— Татьяна Ивановна, мы же вас любим, — встрял Игорь. — Светка же на вас света не гасила, когда вы после инсульта лежали.
— По долгу! — рубанула старушка. — Потому что “так надо”! А чтобы от души — этого не было!
Света почувствовала, как слёзы подкатывают. Как можно так говорить? Она всегда старалась быть идеальной дочерью. Даже когда свои дети орали, даже когда на работе завал — находила время для матери.
— Мам, ну за что? — голос сорвался. — Чем я тебя обидела?
— А чем порадовала? — старушка плюхнулась в кресло. — Живёшь своей жизнью, забегаешь на минуту, спрашиваешь про давление. И всё?
— Но я же звоню каждый день! Лекарства приношу, врачей вызываю!
— Формальности! — покачала головой Татьяна Ивановна. — А душу куда девала? Когда ты последний раз просто так пришла, села, поговорила по-человечески?
Света задумалась. Последние месяцы их общение сводилось к “как давление?” и “что купить?”.
— Мам, у меня же работа, семья…
— Вот именно! — перебила старушка. — У тебя всё есть, а у меня кто? Никого! Сижу, как собака на привязи, жду, когда дочь милостиво позвонит!
— Так переезжай к нам! Сколько раз предлагали!
— Чтобы обузой быть? Чтобы зять глаза закатывал, а внуки нос воротили?
Игорь хотел возразить, но Татьяна Ивановна не дала.
— Думаешь, я не вижу? Прибежишь, наскоро дела переделаешь — и бегом. Как от повинности отмажешься!
Света закрыла лицо руками. В словах матери была правда, и это било больнее всего.
— Я старалась, — прошептала она.
— Старалась! — фыркнула старушка. — А поговорить со мной как с человеком? Рассказать, что на душе?
— Я рассказывала…
— Что рассказывала? Что начальник сволочь, что кредит давит, что Ленка двойку схватила. А про себя? Про то, что болит здесь? — ткнула пальцем в грудь.
Света подняла голову. Мать смотрела с таким отчаянием, что сердце сжалось.
— Думала, тебе неинтересно…
— Неинтересно?! — старушка встала, подошла вплотную. — Да я каждую твою эмоцию как на ладони вижу! Когда тебе плохо, когда радостно. Но ты мне этого не говоришь!
— Не хотела грузить…
— А для кого тогда матери? — Татьяна Ивановна села рядом. — Только таблетки подавать?
Воцарилась тишина. Игорь отошёл к окну, давая им поговорить.
— Знаешь, что обиднее всего? — вдруг сказала старушка. — Ты меня не видишь. Для тебя я — немощная старуха, а не человек.
— Это неправда…
— Правда! Когда ты последний раз спрашивала, о чём я думаю? Чего боюсьОни сидели втроём за чаем, и Света вдруг поняла, что за всеми этими годами суеты впервые почувствовала — мама всё ещё тот самый человек, который когда-то читал ей сказки на ночь и целовал в макушку перед школой, просто теперь он спрятан за морщинами и ворчанием, но всё так же нуждается в любви.