ВЕЧЕРОМ У ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫХ ПУТЕЙ Я НАШЛА МЛАДЕНЦА И ВОСПИТАЛА ЕЁ КАК СВОЮ — 25 ЛЕТ СПУСТЯ ЕЁ ПРОШЛОЕ ПОСТУЧАЛОСЬ В ДВЕРЬ
«Стой… что это?»
Я замерла на полпути к вокзалу, услышав слабый звук, пробившийся сквозь вой метели. Ледяной февральский ветер рвал полы моего пальто, обжигал щёки и приносил с собой тихий, настойчивый плач — почти заглушённый порывами.
Звук шёл от путей. Я повернулась к старой будке обходчика, едва видной среди сугробов. У стальных рельсов лежал тёмный свёрток.
Осторожно подошла ближе. В потрёпанном, грязном одеяле шевелилось что-то крошечное. Из-под ткани торчала маленькая ручка, покрасневшая от холода.
«Господи…» — выдохнула я, чувствуя, как бешено стучит сердце.
Упала на колени и подняла её. Девочка. Едва ли годовалая, а может, и меньше. Губы посинели, плач был слабым, будто у неё не осталось сил даже бояться.
Прижала к груди, прикрыла полой пальто и побежала — в деревню, к Зое Семёновне, нашей фельдшерице.
«Анфиса, что за…» — Зоя взглянула на свёрток в моих руках и ахнула.
«Нашла у путей. Замёрзла вся».
Она бережно приняла ребёнка, осмотрела. «Холодная… но живая. Слава Богу».
«Надо сообщить в милицию», — добавила она, потянувшись к телефону.
Я остановила её. «Отправят в детдом. Не выживет по дороге».
Зоя заколебалась, затем открыла шкаф. «Вот. Осталась смесь от внучки. Пока хватит. Но, Анфиса… что ты задумала?»
Я взглянула на крошечное лицо, прижавшееся к моему свитеру. Дыхание девочки было тёплым. Она перестала плакать.
«Я её выращу, — тихо сказала я. — Иного пути нет».
Сплетни начались почти сразу.
«Тридцать пять лет, ни разу замужем, живёт одна — и вдруг подбирает брошенных детей?»
Пусть болтают. Мне не было дела до пересудов. С помощью знакомых из сельсовета оформила документы. Родных не нашли. Никто не сообщал о пропаже ребёнка.
Я назвала её Катей.
Первый год был самым тяжёлым. Бессонные ночи. Температуры. Зубы. Я качала её, пела забытые песни из собственного детства.
«Ма!» — сказала она однажды утром, в десять месяцев, протягивая ко мне ручки.
По щекам покатились слёзы. После стольких лет одиночества — лишь я и мой тихий дом — я стала чьей-то матерью.
В два года она была ураганом. Гонялась за котом, дёргала занавески, ко всему тянулась. В три знала все буквы. В четыре уже сочиняла истории.
«У неё дар, — качала головой соседка Нина. — Не знаю, как ты справляешься».
«Это не я, — улыбалась я. — Она просто создана светить».
В пять лет я начала возить её в садик в соседнее село. Воспитатели дивились.
«Читает лучше семилетних», — говорили они.
В школу она пошла с длинными каштановыми косами, перевязанными лентами. Я заплетала их идеально каждое утро. Не пропускала ни одного собрания. Учителя не уставали хвалить.
«Анфиса Петровна, — сказала как-то одна, — Катя — мечта любого педагога. Она далеко пойдёт».
Грудь распирала гордость. Моя дочь.
Она выросла статной, красивой девушкой. Высокой, уверенной, с сияющими голубыми глазами. Побеждала в олимпиадах, конкурсах, даже на областных научных выставках. Всё село знало её имя.
А однажды вечером, в десятом классе, она пришла и сказала:
«Мама, я хочу стать врачом».
Я моргнула. «Это чудесно, родная. Но как мы оплатим институт? Город? Аренду?»
«Получу стипендию, — твёрдо ответила она. — Всё устрою. Обещаю».
И устроила.
Когда пришло письмо о зачислении в медуниверситет, я плакала два дня. От радости и страха. Она впервые уезжала от меня.
«Не плачь, мам, — сказала она на вокзале, сжимая мою руку. — Буду приезжать каждые выходные».
Конечно, не приезжала. Город поглотил её. Лекции, практика, экзамены. Сначала раз в месяц. ПотПотом раз в полгода, но звонки её оставались моей самой верной приметой — как первые подснежники, пробивающиеся сквозь мартовский лёд.