— Что хочу, то и ворочу. Квартира моя, мать. Не нравлюсь — вали! — рявкнул Дмитрий, глядя на мать исподлобья.
Галина вышла из подъезда. Слёзы застилали взгляд. Добрела до лавочки у песочницы, опустилась на неё, будто под грузом лет. Закуталась в пальто плотнее. Хоть и середина июня, ночи ещё зябкие. Обещанного метеорологами тепла всё не было.
Подергиваясь от холода, спрятала руки в карманы. Посижу, пока окончательно не продрогну. А дальше? Куда? Дожила — сын за порог выставил. Всхлипнула потерянно. Всю жизнь в этих стенах: отсюда — в ЗАГС, сюда — с младенцем на руках. Сын…
***
— Мам, мы классом на майские в Москву едем! — с порога объявил Дима, швырнув рюкзак в угол.
— Мам, ты слушаешь? — Он уже стоял на кухне, глядя на спину матери, склонившейся над картошкой у раковины. По её окаменевшим плечам понял: поездка под вопросом. Но попытался ещё раз.
— Мам, дашь денег? — крикнул поверх шума воды.
— Сколько? — не оборачиваясь, бросила мать.
— Билеты туда-обратно, гостиница, на музеи, на еду… — отбарабанил Дима.
— Сколько?! — рявкнула мать, швырнув картофелину в кастрюлю. Брызги хлестнули в лицо, оставили тёмные пятна на фартуке.
Галина в сердцах швырнула нож в раковину, развернулась к сыну.
— Ясно. — Дима потупился и поплёлся в комнату.
— Денег лишних нет. Я их не печатаю, а зарабатываю. Осенью тебе сапоги новые нужны, весну в старых еле дотянул. Куртка мала, рукава по локоть… — голос матери догнал Димy у двери, толкнул в спину.
Он захлопнул дверь, но слова всё равно долетали, хоть и приглушённо.
— Все поедут, а я нет, — буркнул себе под нос. — А я тоже хочу в Москву! — закричал уже громко. Голос дрогнул, сдавленный сдерживаемыми слезами.
Мать вряд ли слышала, но словно в ответ донеслось:
— Наездишься ещё. Вырастешь — заработаешь, хоть в Японию катайся! — прокричала с кухни.
Дима сглотнул ком в горле.
— А у отца своего спроси! Он тебе даже на день рождения дешёвую машинку жалел. Ни копейки сверх алиментов. А что купишь на эти гроши? Ты растешь, одежда горит, цены — космос!.. — неслось из кухни.
Дима вцепился в наушники, но материнский крик пробивался сквозь них. Вытер слёзы кулаком. Как сам не догадался? Когда отец уходил, сказал: «Если что — обращайся». Случай подошёл. Решил не тянуть — позвонить. Но телефона не было.
Тихо приоткрыл дверь. Мать гремела кастрюлями, ворчала. Дима юркнул в прихожую, натянул кеды, выскользнул из квартиры, притворил дверь без щелчка. Спустился бегом, рванул к соседнему подъезду — к Сереге Ковалёву. У них есть телефон.
Серега обрадовался гостю.
— Мне позвонить надо, — Дима схватил трубку, набрал номер. В ушах — гудки.
Уже хотел бросить, как в трубке хрипнуло: «Алло?»
— Пап, привет! — обрадовался Дима.
— Кто это? — настороженно спросил отец.
Дима встретился глазами с недоумевающим Серегой, отвернулся.
— Это я, Дима.
— Какой Дима?
— Пап?! — взвыл он в трубку, но в ответ — короткие гудки.
Поставил трубку на место, едва сдержав рыдания.
— Чё случилось-то? — Серега заглянул в лицо.
— В Москву не еду. Мать скупая, отец — мразь, — прошипел Дима.
— Давай я у своих стрельну. Скажу, что очень надо. Они дадут, а я тебе потом, — подал идею Серега.
— Не. Тебе же влетит. Переживу. Пошел.
***
Когда Дима был маленьким, мать целовала его в макушку, называла «зайкой» и «лапочкой», покупала игрушки без просьб.
Потом её будто подменили. Отец ушёл, и она стала злой, крикливой, шлёпала за шалости, давала подзатыльники. Это больнее, чем по попе. Ни ласки, только окрики.
Дима думал сбежать. Но куда без денег? Ему всего одиннадцать, на работу не возьмут.
«Я не просил меня рожать. Не повезло. Родись я у Серегиных родителей — жил бы как сыр в масле…»
В четырнадцать он привык к крикам. Уходил на улицу или запирался в комнате, заглушая мать музыкой.
В старших классах искал ласку у девчонок. Если отказывались целоваться — бросал, как мечтал бросить мать. Домой — только спать. По ночам лежал с открытыми глазами, проклиная судьбу, мать, отца-предателя и всю свою никчёмную жизнь.
Учёбу забросил, но иногда вытягивал на четвёрки. Перепробовал всё — сигареты, пиво, водку, травку. Денег не хватило, чтобы подсесть.
Как-то вернулся в час ночи. Мать встретила в прихожей, заорала. Замахнулась — он перехватил руку, сжал.
— Не смей на меня кричать! Поняла?! — отшвырнул её руку, хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась.
Но успел заметить в её глазах страх.
Больше она не пыталась его ударить, хотя орала по-прежнему.
С каждым днём они отдалялись друг от друга. Мать, может, и хотела что-то изменить, но её несло по накатанной. Дима замуровался в себе. Крики разбивались о стену равнодушия.
После школы забрали в армию. Он даже обрадовался. Лучше казарма, чем мамины истерики. Вернётся — устроится, заживёт отдельно…
Но в армии скучал. Ждал её писем. Она писала сухо, заканчивая всегда одинаково: «Береги себя. Мама».
Когда вернулся, мать обняла, всхлипнула. А потом — по старой колее. Он пропадал на улице, она орала ночами.
На просьбы отмахивался: «Некогда. Потом».
Однажды привёл домой девч— Мам, прости… — прошептал Дмитрий, обнимая её, и в этом простом жесте было больше тепла, чем за все годы их отчуждения.