Просыпалась Валентина не спеша. На пенсии уже семь лет, суетиться не о ком — можно и в кроватке поваляться. Но на сердце кошки скребут — неспокойно. С чего бы? Вроде всё тихо-мирно.
Она поднялась, привела себя в порядок, поставила чайник и глянула в окно. Над соседним домом наползал малиновый рассвет — значит, после слякотной оттепели ударил морозец. “Ну хоть это хорошо. Выпью чайку да схожу в магазин”, — подумала Валентина и сняла с плиты закипевший чайник.
Чай разлился теплом по всему телу. Невысокая, худенькая, даже после рождения единственного сына она так и осталась “тростиночкой” — как ласково называл её покойный муж. Его не было с ней уже десять лет.
Подняла чашку — и вдруг резкий звонок в дверь. От неожиданности рука дёрнулась, чай обжёг тонкую кожу с коричневыми пятнышками. “Вот оно, предчувствие. Чего ждать-то теперь?” Не успела опомниться — звонок повторился, настойчивый, как требование долга.
Валентина дунула на руку и поплелась открывать, ворча: “Кого чёрт принёс в такую рань?” И застыла на пороге: перед ней стоял крупный мужчина в помятой куртке. Лишь через секунду она узнала в нём — своего Сашку. “Как же он изменился…”, — пронеслось в голове.
“Встречай гостя, мам”, — очнувшись, ухмыльнулся он.
“Сашенька? Ты? Почему не предупредил?” Она прижалась к его груди, ощущая запах дороги, несвежей одежды и чего-то ещё, от чего сердце сжалось. Отстранилась, вгляделась: одутловатое лицо, мешки под глазами, щетина.
“Ты один? А где Катя, внучка?”
“А мне одному ты не рада?” — сын смотрел куда-то поверх её головы.
“Да нет, просто не ждала… Заходи, раздевайся”.
Сашка переступил порог, швырнул на пол здоровенную сумку и окинул взглядом прихожую.
“Дома. Всё так же”.
“В отпуск приехал? В такую рань?” — Валентина не сводила глаз с сумки.
“Да потом, мам. Устал”. Он скинул куртку.
“Конечно, конечно. Чай как раз горячий”. Она засуетилась, достала с верхней полки его старую чашку — ту самую, с космонавтом.
Сын ввалился на кухню, развалился на стуле, заняв собой пол-кухни. Валентина поставила перед ним чашку.
“С дороги поесть хочешь? Борщ есть, вчера варила”.
“Давай”, — буркнул Сашка, но в уголках губ мелькнуло подобие улыбки.
Она заспешила с кастрюлькой, разогрела, подала тарелку с густым борщом, чёрный хлеб, тяжёлую ложку — ту самую, отцовскую. Села напротив, подперла голову рукой.
“А что покрепче есть?” — сын метнул на неё быстрый взгляд.
“Не держу”, — буркнула Валентина.
Смотрела, как он жадно уплетал, причмокивая, точно кот на солнцепёке.
“Как Катя? В какой она уже классе? Почему не приехали с тобой?”
Сашка молчал, уткнувшись в тарелку.
Валентина и без слов всё поняла: пьёт. Жена выгнала. Куда идти? Конечно, к матери. Кому ещё он нужен?
Он отодвинул пустую тарелку. Она тут же вскочила, налила чаю, подвинула вазочку с “Мишкой на Севере”.
“Мы с Катькой разошлись. Я… насовсем”, — не глядя, бросил он.
“Ничего, сынок. Отдохнёшь, работу найдёшь”, — затараторила Валентина, моя посуду.
Сашка громко хлебал чай, смотрел мимо. Потом встал:
“Я спать. Потом поговорим”.
Мыла тарелки, думала: сердце не обмануло. Знать бы ещё, как с этим жить…
Заглянула в комнату — Сашка раскинулся перед теОна прикрыла дверь, вздохнула и пошла собирать ему постель — впервые за много лет снова чувствуя себя матерью, хоть и не знала, радоваться этому или плакать.