Если бы знать, чем всё обернётся…
Автобус то и дело подскакивал на колдобинах. Водитель не стеснялся в выражениях, объезжая размокшие ямы, порой выезжая на встречку. Народу было немного — рабочий день в разгаре.
Иван смотрел в окно на грязный, подтаявший снег. Совсем скоро весна, а там и лето не за горами. Автобус вновь подбросило, и водитель выдал очередную тираду.
— Вот так и до капитального ремонта доведут.
Впереди показалась ограда кладбища, за ней — ряды серых памятников.
Каждый раз, приезжая сюда, Иван ощущал гнетущее предчувствие неотвратимости и быстротечности бытия. Думать о том, что и он когда-нибудь упокоится здесь, не хотелось. Приходил не по зову сердца, а потому что «так положено». Навещать в определённые даты. Ему стало стыдно за эти мысли, и он тяжело вздохнул.
Автобус остановился у ворот. Двери с лязгом распахнулись, пассажиры высыпали наружу, разминая затекшие ноги. Люди сразу потянулись к рядам искусственных цветов у забора. Иван тоже неспешно пошёл вдоль них, высматривая живые. От ярких восковых лепестков рябило в глазах. В конце ряда сидела женщина с ведром гвоздик.
Купив четыре цветка, он зашёл на территорию. Дорожки тонули в лужах. Обходил их, но даже под рыхлым снегом хлюпала вода. Поздно пожалел, что не надел резиновые сапоги.
Дошёл почти до леса и свернул налево. Могилу жены нашёл сразу — по кресту. «Пора памятник ставить. Или подождать? Пусть сын потом сразу на двоих сделает…» Временных крестов вокруг почти не осталось. Окинул взглядом расстилающееся поле мёртвых. Сколько новых могил появилось с прошлой осени…
Переступил через оградку, встал в снег, притоптал его. Ноги уже промокли.
— Здравствуй, Татьяна.
С потускневшей фотографии у креста на него смотрела жена. Любил этот снимок. Запомнил её именно такой, хотя здесь ей всего тридцать пять.
Вспомнил тот день рождения. С утра сбегал за цветами, а когда вернулся, Таня уже нарядилась в новое платье. Он подарил ей золотые серёжки. Она тут же надела их и рассмеялась. Успел запечатлеть этот момент. Как будто вчера…
— С днём рождения. Сегодня тебе исполнилось бы пятьдесят пять. — Иван прикинул, куда положить гвоздики.
Вся могила была утыкана искусственными цветами. Они не выгорели, не потускнели — словно их вчера принесли.
Он наклонился, выдернул из снега жёлтый цветок у самого креста, воткнул его в снег в ногах. На освободившееся место положил гвоздики. Земля мёрзлая, хрупкие стебли не проткнут, да и снег скоро растает — они всё равно упадут. Рядом с пёстрыми искусственными бутонами смотрелись скромно. Зато живые.
— Скучаю. Но часто не могу сюда приходить. Прости и не сердись. Я заслужил лежать здесь, а не ты. А жизнь распорядилась иначе…
Говорил долго, рассказывал новости, не отрываясь от портрета, пока ноги совсем не онемели. Всё громче становилось карканье ворон. От этого — ещё тоскливее.
— Пойду, Танюша. Обулся в старые ботинки, теперь промочил ноги. И отругать некому. Приду после Пасхи, когда подсохнет. Тогда и могилку приберу, новую фотографию принесу — такую же. Красивая ты здесь… Прости меня. — Вздохнул, переступил оградку и, не оглядываясь, зашагал к выходу.
На остановке уже ждали несколько человек. Когда автобус подошёл, пальцы ног почти не чувствовал.
Домой еле дошёл. Снял промокшие ботинки, поставил чайник. Выпил два стакана чая с мёдом. Натянул сухие носки, включил телевизор и лёг на диван. Шёл какой-то фильм. От чая разморило, и глаза сами закрылись…
***
Света пришла на стройку после техникума. Молодая, глазастая, с веснушками на носу, а улыбка — будто солнце из-за туч. Иван не мог отвести взгляд. У него жена, сын в третьем классе, а он засматривается на девчонку. И что делать, если она всё время на глазах? Не пялиться же в пол.
Как-то перед Новым годом столкнулся с ней на остановке. Света куталась в воротник пальто. В глазах отражались огни фонарей. Он украдкой поглядывал на неё. Когда подошёл автобус, пробился за ней внутрь и сел рядом.
— Здравствуй, Света. Домой? — начал для разговора.
— Да. А ты?
— И я. — Помолчал. — Ёлку уже нарядили?
— Нет. Отец всегда живую покупал. Она лежала на балконе. А тридцатого декабря мы всей семьёй её украшали. И запах в доме стоял! Сразу праздник чувствуешь.
— Так сегодня же тридцатое. У тебя на балконе ёлка? — удивился Иван.
Света засмеялась. Ему нравился её смех.
— Родители далеко, а у меня искусственная. Сейчас приду, соберу, развешу игрушки. Конфеты обязательно повешу — как мама раньше делала. Потом чай пить буду, любоваться. — Опять рассмеялась.
Иван живо представил комнату, ёлку, её румяное лицо, когда она тянется к верхним веткам… А на кухне шумит чайник…
— Можно я с тобой? В гости? — неожиданно спросил.
— Зачем? — она смутилась.
— Помогу ёлку нарядить. Потом чай попьём. — Сам удивился своей наглости. Что она теперь подумает?
— Ты так про чай, про ёлку рассказал… У меня жена с сыном две недели назад всё украсили. Пришёл — а она уже стоит. Сын не удержался. А мне вот не хватает праздника…
— Ну ладно. Поехали, — просто сказала Света и посмотрела на него своими большими глазами.
Он быстро собрал ёлку, они вместе развесили игрушки, смеялись, толкались. Будто знали друг друга сто лет. Чувствовал, что и ей хорошо. Потом пили чай… Ушёл, хотя не хотелось.
А в новогоднюю ночь снова пришёл к ней. Уже не помнил, что соврал жене. Нет, помнил — и как Таня посмотрела, словно всё поняла. Но остановиться не мог. Тянуло к Свете, как в омут, и сопротивляться не хотелось.
Стал приходить к ней. Света ничего не спрашивала. Только иногда в её глазах читаласьПрошло десять лет, но каждый раз, глядя на руку, где когда-то блестело обручальное кольцо, он вспоминал, что одиночество – это не отсутствие людей вокруг, а невозможность простить себя.