Если бы знать, как всё обернётся…
Автобус подпрыгивал на колдобинах. Шофёр ругался сквозь зубы, объезжая лужи, порой выскакивая на встречку. Народу было мало — будний день.
Геннадий смотрел в окно на грязный, осевший снег. Ещё чуть-чуть — и весна вступит в права. На очередной кочке автобус дёрнулся, и водитель выругался ещё яростнее.
— Да тут всю подвеску разобьёшь.
Впереди мелькнула кладбищенская ограда, за ней — серые ряды памятников. Каждый раз, приезжая сюда, Геннадия охватывала тягостная мысль: и его когда-нибудь привезут сюда же. Не по велению сердца приходил, а по долгу. Надо — значит, надо. В голове метались посторонние мысли, и он вздохнул, будто отгоняя их.
Автобус остановился у ворот. Пассажиры высыпали наружу, потянулись к ларькам с цветами. Геннадий медленно прошёл мимо ярких пластмассовых роз, от которых рябило в глазах. В конце ряда сидела бабка с вёдрами, полными гвоздик. Купил пять штук и направился внутрь.
Дорожки тонули в весенней каше. Он перепрыгивал через лужи, но снег хлюпал под ногами. Поздно спохватился — старые ботинки промокли насквозь.
Дошёл почти до самого леса, свернул между могил. Лидину нашёл сразу — по кресту. «Надо памятник ставить. Или подождать? Сын потом сразу на двоих сделает…» Кругом уже не было временных крестов — сплошь гранит да мрамор. Новых могил прибавилось с осени.
Переступил через низкую оградку, встал в подтаявший снег, притоптал его. Ноги промозгло.
— Здравствуй, Люба.
С потускневшей фотографии в рамке улыбалась жена. Любил этот снимок. Запомнил её такой — хотя здесь ей всего тридцать пять.
Вспомнил тот день. Утром сбегал за цветами, вернулся — а она уже нарядилась в новое платье. Подарил золотые серёжки. Она тут же надела их, засмеялась, и он успел щёлкнуть момент. Будто вчера было…
— С днём рождения. Сегодня тебе пятьдесят пять, — пробормотал Геннадий, оглядывая могилу в поисках места для гвоздик.
Вся земля была утыкана искусственными цветами — не выгоревшими, будто их вчера принесли. Наклонился, выдернул из снега жёлтый пластиковый бутон у креста, воткнул его в ногах. На освободившееся место положил гвоздики. Мёрзлую землю не проткнуть, а снег растает — цветы всё равно упадут. На фоне кричащих искусственных роз они выглядели скромно. Зато живые.
— Соскучился. Но часто не получается приезжать. Прости… Ты не должна была здесь лежать. Не ты.
Говорил долго, рассказывал новости, пока ноги не онемели от холода. Время от времени тишину рвало карканье ворон. От этого становилось ещё тоскливее.
— Пойду, Любка. Обувь промочил… А ругать некому. Приду после Пасхи, когда сухо будет. Тогда и могилу приберу, фото новое принесу — такое же. Красивая тут у меня… Прости за всё. — Вздохнул, перешагнул оградку и не оглядываясь зашагал к выходу.
На остановке уже кучковались люди. Когда автобус подошёл, пальцы ног почти не чувствовались.
Дома скинул промокшие ботинки, поставил чайник. Выпил два стакана с мёдом, надел сухие носки, рухнул на диван перед телевизором. Шёл какой-то фильм. От чая разморило, потянуло в сон…
***
Катя пришла на стройку после училища. Молодая, глазастая, веснушки на носу. Улыбалась — будто солнце из-за туч. Геннадий глаз с неё не сводил. Жена есть, сын в школу ходит, а тут — девчонка. Как быть? Отводить взгляд сил не хватало.
Как-то перед Новым годом столкнулись на остановке. Катя куталась в воротник, в глазах отражались фонари. Геннадий украдкой поглядывал. Когда подъехал автобус, протиснулся за ней, сел рядом.
— Здравствуй, Кать. Домой?
— Ага. А ты?
— И я. — Помолчал. — Ёлку нарядили?
— Нет. У нас отец всегда живую покупал. Лежала на балконе, а тридцатого всей семьёй украшали. Запах стоял — праздник сразу.
— А сегодня как раз тридцатое. У тебя ёлка на балконе? — усмехнулся Геннадий.
Катя рассмеялась. Звонко, беззаботно.
— Родители далеко, а у меня искусственная. Сейчас приду — соберу, шары развешу. Обязательно конфеты повешу — как мама раньше. Потом чай пить буду, на ёлку смотреть.
Он представил её комнату, огни гирлянд, Катю, тянущуюся к верхушке… Чайник шумит на кухне…
— А можно я с тобой? Помочь? — сорвалось само.
— Зачем? — она смутилась.
— Ёлку вместе нарядим. Чай попьём. — Внутри всё сжалось от наглости. Что она сейчас подумает?
— У меня жена с сыном две недели назад ёлку украсили. Пришёл — а она уже стоит. Сын не удержался. А мне так праздника захотелось…
— Ну давай, — просто сказала Катя, глядя на него большими глазами.
Собрали ёлку, развесили шары, смеялись, толкались. Будто знакомы сто лет. Пили чай… Уходить не хотелось.
А в Новый год пришёл снова. Не помнил, что соврал жене. Нет, помнил. И как Люба посмотрела — будто всё поняла. Но остановиться не мог. Катя затягивала, как водоворот.
Стал приходить к ней. Катя не спрашивала ни о чём. Только иногда в её глазах мелькала тоска. Такую же видел у Любы, возвращаясь домой.
Однажды шёл с твёрдым намерением всё рассказать жене. Не мог больше врать. ЗнаИ когда наступила зима, он снова стоял у её могилы, понимая, что за всё придётся платить — в одиночестве, сожалении и долгом ожидании того дня, когда снег наконец растает.