— Что хочу, то и делаю! Это и моя квартира! Не нравится — вали! — сквозь зубы процедил Ваня, глядя на мать исподлобья.
Таня вышла из подъезда. В глазах стояли слёзы. Добрела до скамейки у детской площадки и тяжело опустилась на неё. Кутаясь в поношенное пальто, сжалась от холода. Хоть июнь и шёл к середине, вечера были сырыми, промозглыми. Прогнозируемого метеорологами тепла так и не случилось.
Она сунула ладони в карманы, сгорбилась. Посижу здесь, пока не замёрзну окончательно. А дальше что? Куда идти? Дожила — сын выставил за дверь. Горько всхлипнула. Всю жизнь в этой квартире — отсюда ехала в ЗАГС, сюда принесла новорождённого Ваню… Сын…
***
— Мам, наш класс на майские едет в Казань! — с порога заявил Ваня, швырнув рюкзак на пол.
— Мам, ты слышишь? — Он уже стоял в кухонном проёме, уставившись на спину матери, склонившейся над картошкой. По её окаменевшим плечам Ваня сразу понял — поездка под вопросом. Но попытался ещё раз:
— Дай денег? — перекрывая шум воды.
— Сколько? — не оборачиваясь, буркнула мать.
— Билеты, гостиница, питание, музеи… — заученно перечислил он.
— Конкретно! — резко бросила мать, швырнув в кастрюлю очищенную картофелину. Брызги обожгли лицо, намочили халат.
Таня в сердцах швырнула нож в раковину и резко повернулась.
— Понятно… — Ваня потупился и поплёлся в комнату.
— Денег нет! Я их не печатаю — зарабатываю! К осени нужны новые ботинки — прошлогодние развалились! Куртка мала — рукава закатываешь! — голос матери настиг его у двери, толкнул в спину.
Ваня захлопнул дверь, но слова пробивались сквозь неё, хоть и глухо:
— Все поедут, а я нет, — пробормотал он. — А я тоже хочу в Казань! — вдруг криво завизжал, и голос сдавленно задрожал.
Мать вряд ли слышала, но будто ответила:
— Наездишься! Вырастешь — заработаешь, хоть в Дубай лети! — донёсся из кухни крик.
Ваня глотал ком в горле.
— А ты у отца спроси! Он тебе даже на день рождения дешёвые подарки дарил! Ни копейки сверх алиментов! А что купишь на эти гроши?! — неслось из кухни.
Ваня впихнул в уши наушники, но мать перекрывала и их. Вытёр кулаком глаза. Как сам не догадался! Когда отец уходил, сказал: «Если что — звони». Вот он, этот момент. Решил не тянуть — нашёл старый телефон у соседа Мишки.
— Мне позвонить надо, — пробурчал он, срывая трубку. Гудки. Сердце колотилось.
— Пап? — дрогнувшим голосом.
— Кто это? — сухо.
— Я, Ваня…
— Какой Ваня?
— Пап?! — в трубке — короткие гудки.
Возвращался домой, сжимая кулаки. В детстве мать звала его «зайкой», «лапочкой», покупала игрушки без просьбы.
Потом её как подменили. После ухода отца она стала злой, вечно кричала, шлёпала, давала подзатыльники — а это больнее, чем по заднице. Ни одного тёплого слова — только крики.
Ваня мечтал сбежать. Но куда? Ему всего одиннадцать.
«Я не просил меня рожать. Вот бы родиться у Мишкиных родителей…» — думал он, поднимаясь по лестнице.
К четырнадцати он привык. Игнорировал крики — уходил на улицу или глушил музыку.
В старших классах искал ласку у девчонок. Если не целовались — бросал, как мечтал бросить мать. Домой — только спать. Лежал ночами, ненавидя судьбу, мать, отца и всю свою жизнь.
Уроки не учил, но вытягивал на тройки. Попробовал всё — сигареты, водку, травку. Денег не хватило — не успел подсесть.
Однажды вернулся в час ночи. Мать встретила в прихожей с криком. Замахнулась — он перехватил руку, сжал.
— Не кричи на меня! — рявкнул, оттолкнув её.
В её глазах мелькнул страх. Больше она не пыталась его ударить.
После школы забрали в армию. Он даже обрадовался. Лучше служить, чем скандалить с матерью. Вернётся — заживёт отдельно.
Но в армии скучал. Ждал её коротких писем: «Береги себя. Мама».
Когда вернулся, она заплакала, обняла. Но скоро всё повторилось. Он гулял, она орала.
Однажды привёл рыжую девчонку с пирсингом.
— Моя невеста. Будет жить с нами.
Мать стиснула зубы. Утром девчонка ушла.
— Теперь шлюх будем здесь принимать? — шипела мать.
— Что хочу, то и делаю! Моя квартира! Не нравится — вали! — он сжал кулаки, глядя на неё сверху вниз.
Она замерла, часто заморгала. Ваня хлопнул дверью. Таня осела на пол, затряслась. Потом накинула пальто и вышла…
***
Сидела на скамейке, рыдая. Со слезами уходили злость и обида. «Когда он стал таким? Я же любила его… Кого мне ещё любить? Мы стали чужими. Это я виновата. Он был добрым малышом, а я пилила его за всё, словно он виноват, что отец ушёл. Думала — без отца надо жёстче, чтобы мужчиной вырос. А он стал жестоким… Выгнал…»
Подняла лицо к небу — редкие звёзды. Раньше их было больше.
— Если ты есть… Помоги. Не знаю, что делать… — шёпотом, сквозь спазмы в горле.
Люди шли мимо. По лицу текло — то ли слёзы, то ли дождь. Не замечала холода, пока чья-то рука не легла на плечо.
Обернулась. Над ней стоял Ваня.
— Мам, идём домой. Замёрзнешь.
Она вздрогнула — то ли от страха, то ли от радости. Встала, пошла за ним, спотыкаясь.
Дома он поставил чайник.
Утром она заболела. Температура, кашель. Ваня принёс таблетки, подал стакан.
— Выпей. Поспи.
Он вызвал врача,Ваня вдруг осознал, что за все эти годы впервые по-настоящему разглядел её — седые пряди, морщины у глаз, дрожащие руки — и понял, что не сможет больше обижать ту, которая когда-то носила его на руках.