Это всё из-за тебя…
Жара в тот июль стояла нестерпимая. Воздух густой, тяжёлый от духоты и дорожной пыли. Алевтина тяжело дышала, широко раскрывая ноздри. Сердце, измученное жарой, глухо колотилось в груди, прося передышки и глотка свежести.
У свекрови в субботу именины, она с мужем поедет на подмосковную дачу. Алевтина соскучилась по сыну, но на даче ему куда лучше, чем в душной Москве. Вот представит её, как сидит в тени старой груши, пьёт студёную воду из колодца, вдыхает чистый воздух… Но до субботы ещё надо дотянуть. А зной словно издевался, не собираясь отступать. Ждали лета? Мечтали о тепле? Получайте сполна.
Автобусы в час пик забиты до отказа — потные, липкие тела, душное марево, в котором любая искра готова вспыхнуть скандалом. Пешкодраль — тоже не выход, хотя можно забегать в магазины, остужаясь под кондиционерами, чтобы хватило сил на последний рывок до дома.
Впереди маячил торговый центр, и Алевтина прибавила шагу, торопясь к спасительной прохладе. Вдохнув холодный воздух полной грудью, она почувствовала, как сердце успокаивается.
Медленно бродя между прилавками, она приглядывала подарок для свекрови. Та, конечно, твердила, что ей ничего не надо, главное — внимание. Но Алевтина видела, как та искренне радуется необычным вещам.
Так ничего и не выбрав, она направилась к выходу. На пути попался ларёк с безделушками — от дешёвых браслетов до серебряных колец. Алевтина задержалась, оттягивая момент выхода на раскалённую улицу. Взгляд её скользнул по витрине и зацепился за странную вазу с узким горлышком, будто расшитую разноцветной эмалью.
— Покажите, — попросила она продавщицу.
Ваза оказалась тяжёлой, металлической. Тонкие перегородки делили её поверхность на неровные ячейки, заполненные приглушёнными красками, будто выцветшими от времени. На фоне яркого ширпотреба она смотрелась чуждо, благородно.
— Сколько стоит? — удивилась Алевтина, услышав цену.
— Ручная работа. Такую больше нигде не найдёте, — гордо пояснила девушка.
— Это коллекция? Кто автор?
— Один инвалид делает. Красиво, да редко кто покупает — дорого.
— Беру, — вдруг сказала Алевтина, поддавшись порыву.
Представила, как в ней будет смотреться алый пион. Свекрови понравится — та ценит всё необычное.
— Можно упаковать? — попросила она.
Пока продавщица искала коробку, к ларьку подошла худая женщина с усталым лицом.
— Здравствуй, Катя. Вазу купили?
— Да, — продавщица кивнула на Алевтину. Женщина словно не заметила.
— Как освобожусь — переведу деньги, — добавила продавщица.
Женщина кивнула и повернулась к выходу.
Алевтина всмотрелась в её профиль. Откуда-то знала её… Лида? Нет, Лариса…
— Так сойдёт? — продавщица протянула свёрток с алым бантом. — Плюс двести рублей за упаковку.
Алевтина расплатилась, схватила подарок и, не дожидаясь чека, бросилась за женщиной.
Та шла неспешно, будто считая шаги.
— Лариса!
Женщина обернулась. На мгновение в её глазах мелькнуло узнавание.
— Ты не помнишь меня? Я Алевтина.
— Помню, — сухо ответила та. — Ты почти не изменилась. В отличие от меня. — Она слабо усмехнулась. — Вазу купила?
— Да… Очень необычная. Продавщица сказала, что делает инвалид.
— Мой муж, — отрезала Лариса.
Они медленно шли по торговому центру.
— Я думала, это антиквариат. Он художник?
— И художник тоже. Не притворяйся, будто ничего не знаешь. Ты что, в скафандре живёшь? Ладно, ты всегда витала в облаках. Это Лёша делает.
— Лёша? Но продавщица сказала…
— Он и есть инвалид. После аварии не ходит и не будет. Хоть на хлеб зарабатывает. — Лариса вздохнула. — Пойдём в кафе. На улицу не хочется.
Они сели за столик у двери. Лариса, не глядя в меню, заказала зелёный чай и пломбир.
— Странно… Я как раз в последнее время часто о тебе вспоминаю. А тут ты вазу Лёши покупаешь, — сказала она, глядя мимо.
— Ты узнала меня? Почему сразу не подошла?
— Не знаю. — Лариса пожала плечом. — Мне нечем хвастаться. А ты, вижу, живёшь хорошо, деньги на безделушки тратишь. Муж золотые горы носит?
— Это не безделушка…
— Надоели мне эти «красивые вещи». Вся квартира — одна мастерская. Он целыми днями лепит, красит. Дышать нечем. Но пусть — лучше так, чем водку пил. Когда в больнице лежал, один мужик его научил. Сначала коряво получалось, потом руку набил. Хоть какие-то копейки.
— Мне жаль…
— Жаль! — Лариса зло рассмеялась. — Я ему и прислуга, и сиделка, и медсестра. Жизни нет. А всё из-за тебя.
— При чём здесь я?
— Вечная невинность. Раньше думала, что ты прикидываешься. Потом поняла — ты просто другая. Девчонки по Лёше с ума сходили, а он выбрал тебя.
Злюсь на тебя, а виновата сама, — вдруг вырвалось у неё. — Завидовала. Думала, дурёха, а такого парня заполучила. Вот и подложила свинью.
Помнишь, как ты уезжала к родителям? А он пришёл в общагу. Я его напоила, в постель уложила. Потом забеременела… Но ребёнок не выжил.
Перешла тебе дорогу, а счастья не было. Ни любви, ни детей. Расплата.
Алевтина онемела. Чай остывал, мороженое таяло.
— Часто думаю: женись он на тебе — не было бы той аварии. Нашла бы я себе простого мужика, нарожала бы ребятишек…
Лариса внезапно встала, грохнув стулом.
— Живи своей жизнью. А если хочешь — приходи. Увидишь, что стало с тем парнем, чей голос, по-твоему, «дрожь вызывал». Может, и уступлю тебе его — по старой памяти.
Она ушла, не оглянувшись.
АлевАлевтина так и не решилась навестить Лёшу, но каждую неделю покупала его вазы в том ларьке, пока однажды продавщица не сказала, что больше вещей не будет — мастер умер.