Отец Киры был старше матери на пятнадцать лет. Одевался он сдержанно, даже по-старинке. Никогда не носил ничего, кроме брюк, рубашки, пиджака или свитера. Никаких кроссовок, никаких футболок. Он совсем не походил на отцов её подруг. Кира его обожала. Когда он возвращался с работы, она бросалась ему навстречу, папа подхватывал её на руки и, заглядывая в глаза, спрашивал:
— Как прошёл день у моей царевны?
Девочке нравилось, когда он так её называл. Она прижималась к нему, вдыхая тот особенный, лучший на свете запах — смесь одеколона, табака и чего-то ещё, чему она не знала названия.
— А я разве не царевна? — притворно обижалась мать, надувая губы и явно ожидая ласковых слов. Отец одной рукой держал Киру, другой обнимал жену, целовал её в щёку и говорил:
— Вы обе мои любимые царевны.
Кира с удовольствием участвовала в этой игре, повторявшейся изо дня в день.
Но годы шли, и игра постепенно сошла на нет. Девочка по-прежнему выходила встречать отца, но уже не бросалась к нему с визгом и щенячьим восторгом, а сдержанно говорила:
— Привет, пап.
— Привет, — отвечал он, вешая пальто на вешалку и почему-то избегая её взгляда.
Кире уже не хотелось, чтобы он подбрасывал её, как маленькую. Но почему он больше не смотрел в глаза? Почему перестал называть царевной?
— Опять задержался? — спросила она.
— Да. Работа.
— Какая ещё работа?
— Я ведь начальник, хоть и небольшой. — Он проводил рукой по волосам и проходил мимо в комнату. Кира чувствовала — врёт. Какой там начальник, обычный мастер по ремонту телевизоров. Бывало, конечно, что срочный заказ — холодильник или стиральная машина, но кто станет платить вдвое больше за скорость? Люди предпочитали подождать. Однако в последнее время отец задерживался всё чаще, да и домой возвращался без цветов. Даже в выходные пропадал «на работе» на пару часов. Возвращался задумчивый, молчаливый. Во всём этом сквозила какая-то тайна.
И сегодня он снова задержался.
— Привет. Как школа? Мама дома?
Отец задавал вопросы, глядя куда-то поверх её головы. Кира знала: он просто отбывал повинность, не ожидая ответа. Она и не отвечала. Говорят, женская интуиция пробуждается рано. И этой интуицией Кира понимала: отец изменился. В семье творилось что-то неладное. Неспроста у матери в последнее время краснели глаза. При Кире они не ссорились, но и не смеялись, как прежде, разговаривали сквозь зубы.
Даже запах от отца был другим — в те самые дни, когда он «задерживался». Он выглядел виноватым, разбитым. В квартире висело напряжение. Однажды Кира рискнула заговорить с матерью.
— Бывает, люди устают друг от друга. Но если любят — всё проходит, — неохотно ответила та.
— А если не любят?
— Тогда расстаются. Пытаются быть счастливыми с другими. Но не всегда получается.
— А вы с папой ещё любите друг друга?
— Ты задаёшь слишком сложные вопросы. Не на всё есть ответы, — раздражённо бросила мать.
Значит, родители устали? Но при чём тут она? Они разлюбили друг друга, а значит, и её? Разведутся? Столько вопросов, а ответов — ни одного.
Этим летом семья так и не поехала на юг. Отец работал, а Кира с матерью отправились к бабушке на дачу. В выходные он не приезжал, как бывало прежде. Однажды девочка подслушала, как бабушка отчитывала мать:
— И так семья на волоске, а ты ему полную волю дала. Ладно он натворил, но ты-то чем думаешь?
— Мам, не терзай меня. Привязывать что ли? Будь что будет, — устало отвечала мать.
— Дура. Таких мужиков днём с огнём не сыщешь. Ради Киры могла бы потерпеть. С чего это отдавать его первой встречной?
— Ба, о чём вы? Папа нас бросает? — Кира не выдержала и ворвалась на кухню.
— Подслушиваешь? Не лезь во взрослые разговоры. Никто никуда не уходит, — отмахнулась бабушка.
— Да какой там сериал, я же не дура!
— Иди отсюда, не мешай.
Отец всё же приехал через две недели, чтобы забрать их в город. Кира обрадовалась, мать нарядилась, уложила волосы. Но между родителями по-прежнему искрило. Мать задавала пустые вопросы, отец отвечал односложно или молчал. С каждым днём атмосфера накалялась.
Кира обожала декабрь. В середине месяца — её день рождения, а через две недели — Новый год. Праздники шли чередой.
Однажды после школы они с подругами пошли в кино на комедию. Выходили из зала возбуждённые, перебивая друг друга, вспоминая смешные моменты. Кире было пятнадцать.
На улице падал снег, площадь украсили высокой ёлкой, витрины сверкали гирляндами.
— Так не хочется домой! Может, мороженое купим? — предложила Оля.
— Тебе бы только! Ангину схватишь, а Серёжа на ёлке с Марьиной танцевать будет, — засмеялись подруги. Они подтрунивали над Олей, влюблённой в одноклассника, хотя и завидовали ей — сами ещё ни с кем не встречались.
Оля надулась, но в этот момент Кира увидела отца. Она хотела окликнуть его, но заметила рядом девочку, примерно её возраста.
— Закрой меня, — прошептала она, прячась за спиной Оли.
Отец с незнакомкой прошли мимо, не заметив её.
— Да это же твой папа! — прошептала Таня. — А кто с ним?
Кира какое-то время смотрела им вслед, затем поспешно попрощалась и пошла за ними. Может, ошиблась? Нет, это его пальто. Он наклонился к девочке, что-то сказал, и Кире ясно виден его профиль. Ошибки быть не могло. Они тоже были в кино? Кто она? Мать знает? Девочка почему-то была уверена — знает.
Отец с незнакомкой сели в трамвай и уехали. Кира не успела. Она шла домой, разрываемая вопросами и дурным предчувствием. Вот уж на эти вопросы должны быть ответы.
Но спросить не успела — к вечеру у неё поднялась температура, разболелось горло. Когда она выздоровела, отец уже ушёл. Мать отказалась объяснять, сказала — не готова говорить.
Тогда Кира сама отправилась к нему на работу. Дождалась у выходаОна подошла к отцу, глядя ему прямо в глаза, и спросила: “Почему ты не боролся за нас?”, но он лишь опустил голову и тихо ответил: “Я не знал, как,” а Кира вдруг поняла, что взрослеть — это не когда перестают называть тебя царевной, а когда осознаёшь, что даже самые сильные люди могут быть слабыми и ошибаться, и что прощение — это и есть настоящая взрослость.