Ужасная ошибка
Алевтина проснулась от резкой боли. Ей снилось что-то важное, но что именно — забылось сразу, как только скрутило живот. Такого она ещё не испытывала — будто ножом резали, да ещё и в поясницу отдавало.
Лежала, прислушиваясь к себе. Вроде отпускает. Осторожно приподнялась, но едва попыталась встать — снова пронзило. Со стоном сползла с кровати, на коленях доползла до комода, где лежал телефон.
«Скорая» ответила быстро. Алевтина, всё ещё стоя на коленях, одной рукой упиралась в пол, другой сжимала трубку. «Успокойся, — твердила себе. — Приедут, помогут. Дверь… Надо открыть дверь!» Ползком двинулась в прихожую. Живот горел, боль пульсировала с каждым движением.
Попыталась дотянуться до задвижки — новый приступ, слёзы брызнули из глаз. Вот оно, одиночество — не в том, что некому подать воды, а в том, что некому открыть дверь спасателям. Стиснула зубы, собрала волю — щелчок, дверь открыта. Сознание поплыло.
Позже вспоминалось обрывками: голоса, вопросы, собственные невнятные ответы…
Очнулась в палате. В окно светило низкое осеннее солнце. Алевтина зажмурилась, резко повернулась — и тут же скривилась от боли под рёбрами. Живот казался огромным, вздутым, но сама боль почти утихла.
Ещё вчера, в очередной раз пытаясь порвать с Артёмом, думала: «Лучше умереть, чем так жить». Ни мужа, ни детей — одна пустота. Зачем всё это? А ночью, когда скрутило, цеплялась за жизнь изо всех сил. Поняла, как страшно умирать в одиночестве.
— Очнулась? Сейчас медсестру позову.
Алевтина повернула голову. На соседней кровати — полная женщина в клетчатом халате, лицо добродушное, возраст не определить.
Вскоре вошла медсестра.
— Как самочувствие?
Молодая, румяная. Или это розовая шапочка так лицо освежала?
— Нормально, — прошептала Алевтина. — Что со мной?
— Доктор скоро подойдёт, объяснит, — кивнула шапочка и скрылась за дверью.
Заметила толстую русую косу до пояса. «Неужели до сих пор носят?»
— Ты в гинекологии. Тебя пару часов назад привезли. Крепко спишь, девка, — пояснила соседка.
«Девка». В магазине её давно уже величали «женщиной», а в автобусе — «гражданкой». Сама себя чувствовала старухой. Хотя сорок два — не возраст. Но все попытки соседок познакомить её с «хорошим человеком» отвергала: «Поздно, не надо». Поэтому и гнала Артёма — но он возвращался.
— Как себя чувствуете? — В палату вошёл врач лет пятидесяти.
— Доктор, что случилось? Меня оперировали? Я будто арбуз проглотила.
— Петрова, вас в перевязочную ждут, — обратился он к соседке.
Та кряхтя поднялась и вышла.
— Вам сделали лапаротомию. Была внематочная беременность, труба лопнула.
— Как?! — Алевтина чуть не подпрыгнула, но мышцы живота тут же напомнили о себе.
— Что вас так удивило?
— Мне… Мне же говорили, что я бесплодна.
— Это не исключает ни внематочной, ни обычной беременности. Жизнь — штука непредсказуемая. Полежите у нас пару дней.
— Вставать можно?
— Нужно. Но без фанатизма. — Доктор вышел.
Алевтина переваривала услышанное. «Бесплодие» — из-за этого муж ушёл. Вернее, нашёл оправдание своим изменам. «Неужели я могу… Нет, бред, мне сорок два! Хотя… Чёрт, надо было спросить у врача!»
Она села, опустила ноги. У кровати стояли её тапки, висел халат. Видимо, «скорая» прихватила. Боль почти прошла, только мышцы ныли.
Накинула халат, встала. Голова закружилась — «наркоз», догадалась она. В кармане нащупала ключи и паспорт. «Значит, квартиру закрыли».
Зеркала в палате не было. Пригладила волосы ладонью и вышла в коридор. Добралась до ординаторской — дверь закрыта, в замке торчал ключ. Решила идти к посту, спросить, когда придёт доктор.
Но голова закружилась сильнее, подступила тошнота. Присела на диванчик в холле.
«Интересно, обрадовался бы Артём, если б узнал?» Познакомились пять лет назад. Он сразу предупредил: «Я женат». Поздно женился, ребёнок маленький.
Роман закрутился быстро. Алевтина ни на что не надеялась. Много раз рвала отношения — он уходил, но возвращался. Сначала обещал: «Жена выйдет на работу — уйду». Потом: «Дочка в школу пойдёт — уйду». Дочка уже во второй класс ходила, а он всё не уходил. Алевтина перестала спрашивать. Говорила себе: «Последний раз» — но впускала снова.
Мысли прервал разговор. Из холла поста не было видно, но голоса доносились чётко.
— Представляешь, Сергеев во время операции опухоль нашёл. Огромную.
Узнала медсестру с косой.
— И что? — спросил другой голос.
— Ничего. Зашили. Сергеев сказал — последняя стадия. Завтра эту Морозову в онкологию. А ведь не старуха ещё…
— Жалко.
Дальше Алевтина не слушала. В ушах звенело: «Опухоль… последняя стадия…» Бросило в жар, тошнота подкатила снова. «Господи, да это же я — Морозова! Они про меня! Рак? Завтра в онкологию? Почему врач молчал?»
Дрожа, она встала, доплелась до палаты, бросилась на кровать. Слёзы душили — от страха, от безнадёжности.
Вернулась соседка. Алевтина отвернулась к стене.
— Ты чего? Позвать кого?
— Не надо. — Она встала и вышла.
Спустилась на первый этаж. День тёплый, солнце. Больные гуляли в парке. На неё никто не смотрел.
«Нет, в онкологию я не поеду. Доктор сказал — “мало осталось”». Вспомнила, как умирала мать: химия, тридцать курсов… Потом та сама отказалась. «Не хочу так», — решила Алевтина.
Остановилась, оглянулась на больницу. Вещей с собой нет, но в кармане — ключи и паспортАлевтина решила, что теперь, когда жизнь подарила ей второй шанс, она больше не позволит никому, даже Артёму, делать её несчастной — и крепко сжала ключи в кармане халата.