— Хоть кому-то ты пригодилась, — усмехнулся он.
— Нет, Николай Петрович, — сдержанно ответила я. — Может, просто время такое — неблагодарное.
— Чепуха, — отмахнулся он, снова уткнувшись в бумаги. — Бабы разнылись — у всех теперь «права», «достоинство». Ага, как же.
Я сидела напротив, сжимая в руках чернильницу, которую купила вчера на толкучке за последние гроши. Всю ночь украшала её, чтобы сегодня подарить. Жалко, но выходит — глупость затеяла.
Бывший мой, он же нынешний начальник, наклонился ниже, делая вид, будто не замечает моих слёз.
Я вышла.
Вечером по дороге домой встретила его новую. Девица хоть куда — в шелках, с завитыми локонами, как на заграничных открытках. Посмотрела на меня свысока:
— Ах, это вы — бывшая?
Да. Бывшая.
Двадцать лет жизни, три выкидыша, война, карточки, его погоны, его ордена. Мои седые виски и морщины. Его — новый кабинет, новая должность, новая молодая жена.
Я шла по улице, сжимая пустую авоську. Навстречу — знакомые. Сочувственно кивают: знают, разумеется. Во всём районе знают.
«Бросил, бедняжку…»
Я ускорила шаг.
Дома заперлась, достала из шкафа коробку с письмами.
Первое — ещё с фронта:
«Галочка, если вернусь — куплю тебе платье шёлковое…»
Второе — после победного салюта:
«Жена, достал колготки! Нашёл, понимаешь, у одной барыги…»
Третье — в прошлом году:
«Ты чего, старая, в консерваторию собралась? Смешить людей?»
Я сложила листки, подожгла и бросила в печь.
Потом долго стояла у окна, глядя, как падает снег.
За спиной скрипнула дверь.
— Мам… — Это вошла дочь.
Она молча обняла меня, прижалась.
Я закрыла глаза.
Вот оно, моё богатство.