— Так, стоп! Он мои кровные прожигал, а я ему ещё и должна?! С чего бы?
— Да он же твой отец! — выкрикнула мать.
Алина закатила глаза так, что лоб покрылся морщинами. Бабка Глаша, её мать, стояла напротив, скрестив руки на груди. Кухню накрыло густым паром от борща, но душно было не от него, а от их вечного противостояния.
— Отец оставил мне долю в квартире. А этот мужик — никто, — спокойно бросила Алина.
— Ты хоть понимаешь? — нервно перебила Глафира. — Он тут с нами десять лет. Вкладывался в ремонт, заботился!
Алина фыркнула, сдерживая горькую усмешку.
— Заботился? Когда это? Когда учил меня, как правильно варить пельмени для него, хотя сам даже чайник включить не мог?
— Ну, не деньгами, так душой, — пробормотала мать. — Он же семья. Ты сама его папой звала.
Алина уставилась на магнитики на холодильнике. Старые, из Сочи и Питера, купленные ещё с отцом. Потом поездки прекратились. Когда появился Валерий, стало не до путешествий.
— Разок назвала, чтобы тебя не расстраивать, — тихо призналась она. — В четырнадцать. А он потом этим, как знаменем, размахивал.
Всплыло воспоминание: Алина врывается в дом, глаза горят от злости. Все друзья ушли в кино, а её не пустили. Валерий буркнул: «Девка должна дома сидеть, а не по подворотням шляться».
— Почему?! Все идут!
— В мои времена, — медленно процедил он, — дети родителей не перечили. За такое ремнём награждали.
Голос не повысил, но слова впились, как иголки. Алина тогда не заплакала. Но лёжа в кровати, сжав кулаки, слышала, как он ворчит бабке Глаше:
— Распустила ты её. Принцесса. Деньги на неё тратим, а толку ноль. В мои годы…
Дальше — хуже. То «одета как чучело», то «слишком много жрёшь», то «болтаешь попусту». Командовал, будто она прислуга в его вотчине.
Но Алина смекнула: на работе его никто не уважал, а дома он мог хоть кого-то подчинить.
— Бабуль, — выдохнула Алина. — Полквартиры — мои. По закону. Валерия в бумагах нет.
— Ты не понимаешь… Если продадим пополам, он это как нож в спину воспримет. Он же тебя за дочь считает!
— Давай логично: если я свою часть постороннему продам, и он с «почти папой» на одной кухне окажется — это не предательство?
Глафира замолчала. Губы дрожали. Боялась остаться одна.
— Он же столько лет тут… вложился… — прошептала.
— Я чувствую. Чувствую, что если сейчас не выбью своё — никто за меня не заступится. А ещё чувствую, что так и стану тобой: пущу на шею какого-нибудь алкаша и буду ныть.
Она ушла. Не выдержала этого фальшивого уюта.
Улица жила своей жизнью. Детишки смеялись у ларька с мороженым. Бабки на лавочке сплетничали. Мир не заметил, что в одной хрущёвке только что рухнула семья.
Неделю Алина не звонила. Зачем? Чтобы слушать, как мать повторяет чужие слова?
Она нашла покупателя через риелтора. Мужик после развода искал жильё. Вёл себя тихо, даже бабку Глашу не довёл до истерики — редкий случай.
Но когда он ушёл, в телефон посыпались голосовые:
— Алиночка… Ты не квартиру продаёшь. Ты семью губишь.
Алина слушала, не отвечая, но в душе закралась неуверенность. Может, она и правда поступает подло?
Тогда она позвонила отцу. Он жил в Тюмени, с новой женой, но иногда принимал её звонки.
— Пап, помнишь квартиру? Бабуля хочет, чтобы Валерий получил долю. Мол, десять лет тут жил.
Пауза. Затем тяжёлый вздох:
— Я ж не просто так тебе половину отписал. Чтобы у тебя был старт. А не для того, чтоб твоя мать там кого-то селила.
Она не знала, что квартира изначально должна была стать её полностью.
— Я права? — осторожно спросила.
— Ты взрослая. Делай, как считаешь нужным.
Потом вспомнила другое.
В колледже мать с Валерием заставили её подрабатывать. Раздавала листовки, копила на йогурты и колбасу. Однажды утром в холодильнике остался лишь хвостик от сыра. Валерий чавкал картошкой, запивая молоком из пакета.
— Это ты моё съел?
— А чтоАлина крепче сжала ключи от своей новой квартиры — теперь никто не сможет отнять у неё то, что по праву её.