—
**Дневник Ирины**
«Может, ему еще и носки застираешь? Взрослый мужик, ей-богу! Пусть сам справляется,» — бросил Вадим, пока я натягивала куртку.
Сказал беззлобно, но так холодно, что я на секунду застыла. Опустила голову, сунула руки в карманы, потом молча застегнула молнию.
«Может, просто заткнешься?» — тихо ответила.
Его шаги удалились в гостиную. Опять вечер. Опять один. А я — к отцу…
За окном — мартовский снег. Не праздничный, пушистый, а серый, раскисший, чавкающий под ногами. Села в машину, прижала лоб к рулю. Хотелось рыдать. Хотелось, чтобы кто-то обнял. Но рядом никого. Взгляд упал на пакет с продуктами.
Запеченные яблоки… Отец когда-то их обожал. Сам готовил. А теперь, наверное, и не вспомнит, как духовку включить.
Вадим не всегда был таким. После свадьбы — легкий, заботливый. Умиляло, как он возился с детьми, как трепетно ко мне относился.
Но после рождения второго ребенка в нем что-то переломилось. Он разделял мир на «своих» и «чужих». За «своих» — горой, а помощь «чужим» считал слабостью.
Сначала казалось — мило. Потом — что это его «язык любви». А теперь, когда «чужим» стал мой отец… Я не знала, что делать.
—
«Уехала. Сняла однушку у «Парка Победы». Подала на развод,» — как-то раз сказала мама.
Так буднично, будто речь не о двадцати годах брака, а о смене занавесок. Новость ударила, хотя все к этому шло.
«Ну вроде нормальный мужик, а не сладится ничего,» — жаловалась мама подруге.
«Да брось, не пьет, не бьет — уже счастье,» — отмахивалась та.
«Разве это всё, что нужно? Нет, Галя. Нужна близость. А у нас что? Он — в компьютере, я — вязание тихонько, чтобы просто рядом быть. Сидим, молчим.»
После развода мама будто ожила. Записалась на танцы, освоила соцсети (которые раньше ненавидела), нашла подругу Лиду — теперь ездят по Золотому Кольцу.
Иногда ловила себя на зависти. Без причины. Просто у нее — новая жизнь. А у отца…
Его жизнь кончилась. После размена он перебрался в однушку в Бирюлево. Квартира — серая, неуютная. Сам Николай Петрович делал ее еще мрачнее.
Я навещала раз в неделю. Убирала, готовила. Иногда — просто сидела. Сначала он ворчал. Потом начал пить. Не запоями, но глаза мутнели, речь путалась.
«Выбросила, как старый хлам,» — бубнил. «А ты тут с улыбками лезешь.»
«Пап, хватит. Вы просто… разошлись.»
«Разошлись? Да она в Инстаграме как на курорте живет! А я… Да мне уже ничего не надо.»
Сердце болело. Не знала, как помочь, но и бросить не могла.
—
«Понимаешь,» — как-то вечером сказал Вадим, когда я вернулась расстроенная. «У тебя синдром спасателя. То бабка, то подруга. Дети подросли — теперь отец. Где предел?»
«У него больше никого.»
«Ему пятьдесят четыре! Не первый же развод на свете. Здоровый мужик. Пусть живет, как хочет.»
«Он не хочет. Он тонет.»
«А ты — его спасательный круг? Так и сама утянешь нас на дно. Хватит ездить!»
Взгляд стал ледяным, но я промолчала. Все равно поеду. Пусть даже тайком.
—
В квартире отца — духота, запах табака и перегара. Сам он — в застиранной майке, с перекошенной улыбкой. В углу — пакеты с бутылками.
«Ну заходи, раз приперлась,» — хрипло.
На кухне — грязные тарелки. На столе смартфон бубнил новости. Он сел, дрожащими руками зажигал сигарету.
«Опья пил?» — спросила, зная ответ.
«А у меня, по-твоему, повода нет?» — затянулся. «Слушай, а зачем ты вообще ходишь? Нравоучения читать?»
В горле встал ком. Привыкла к колкостям, к его горькой благодарности. Но не могла смириться — он гас на глазах.
«Я прихожу, потому что ты мне не все равно. Я твоя дочь.»
«Брось. Ты долг отрабатываешь. Думаешь, суп сваришь — и все как было?»
«Я хочу хоть что-то сохранить.»
Он поднял взгляд. Глаза мутные, но на миг прояснились. Губы дрогнули — словно хотел сказать что-то, но не смог.
Вспомнилось: мне восемь, упала с велосипеда. Колени в крови. Он молча подхватил, понес домой, мазал зеленкой. Те же руки. Только тогда они дрожали не от водки…
Куда делся тот человек?
«Хочешь суп? Принесла курицу, картошку.»
«Кастрюль нет. Все прогорели.»
«Как так?»
«Не знаю. Время пришло.»
Поняла: если давить — он окончательно уйдет в себя. Разложила продукты, собралась уходить.
«Приеду через неделю. Только… будь здесь. Ладно?»
«А куда я денусь?»
Дома листала «Авито» — искала велосипед для сына. Вдруг — объявление: «Зенит», старый, рабочий. Тот самый, которым он снимал мой выпускной.
Сердце сжалось.
—
Прошло почти полгода. Все так же, только хуже. Отец сидел на лавочке у подъезда, в потрепанной куртке. Рядом — бутылка, пакет с хлебом да макаронами.
Я приезжала все реже. Может, устала. Может, не видела смысла.
Мимо шла дворняга — худая, хромая. Понюхала, села рядом. Он хотел прогнать, но отломил хлеба, бросил.
«На, бродяжка. Тоже одна?»
Собака съела и осталась. Через неделю уже ждала у подъезда. Он назвал ее Тинкой. Не пускал в квартиру, но кормил.
Как-то вечером он упал во дворе. Лежал бы долго, но Тина лаяла, дергала за рукав, пока сосед не подошел:
«Живой там?»
Помог встать, провел домой. Оба понимали — дело в водке, но молчали.
Ту ночь Тина провела у него.
—
В тот же вечер Вадима скрутило от боли. Лежал,В тот же вечер Вадима скрутило от боли — лежал, бледный, стиснув зубы, но когда я повела его в больницу, он впервые за долгое время не спорил, а просто молча взял меня за руку, и в этом было больше тепла, чем во всех его прежних словах.