**Дневник.**
Сегодня снова поругались с Вадимом. Стою, куртку натягиваю, а он сквозь зубы:
— Может, ему ещё носки постираешь? Взрослый мужик, ёлки-палки! Пусть сам разбирается.
Говорит будто спокойно, но в голосе такой лёд, что у меня дыхание перехватило. Опустила глаза, застегнула молнию медленно, чтобы руки не тряслись.
— Может, просто помолчишь? — шёпотом бросаю и выхожу.
Вадим вздохнул, шаги его смолкли в гостиной. Опять вечер. Опять одна. А я — к отцу…
Во дворе снег. Не тот, новогодний, искристый. Нет, этот — мартовский, слякотный, вязкий под ногами. Сажусь в машину, утыкаюсь лбом в руль. Хочется реветь. Чтобы кто-то обнял. Но вокруг тишина. Взгляд цепляется за пакет с продуктами.
Печёные яблоки… Папа их раньше обожал. Сам готовил. Теперь, наверное, и не вспомнит, как духовку включать.
Вадим не всегда был таким. В начале брака — лёгкий, заботливый. Умилялась, как он возился с детьми. Но после рождения второго что-то в нём поменялось. Он делил мир на «своих» и «чужих». «Своих» — защищал, «чужих» — чуть ли не врагами считал. Помощь посторонним называл глупостью.
Сначала мне это казалось милым. Потом — его «языком любви». А теперь, когда «чужим» стал мой отец… Я в тупике.
— Уехала. Сняла однушку у метро. Развод, — как-то раз бросила мама.
Словно не о двадцати годах брака, а о смене занавесок. Для меня — гром среди ясного неба, хотя всё к этому шло.
— Ну вроде нормальный мужик, а не складывается, — жаловалась мама подруге.
— Да ты придираешься. Не пьёт, не бьёт — и ладно, — отмахивалась та.
— Разве этого достаточно? Близости нет! Вечером он в компьютере, я вяжу рядом. Молчим. Никуда его не вытащишь, ни о чём не разговоришь.
После развода мама будто ожила. Танцы, соцсети, подруга Ася — вместе ездят по городам. Иногда ловлю себя на зависти. Не то чтобы мне плохо… Просто у неё новая жизнь, а мы с отцом — будто вычеркнуты.
Отец… Его жизнь кончилась. После размена — однушка в спальнике. Стены серые, пахнет затхлостью. Сам он — в мятом свитере, с бутылкой в руке. Не запой, но глаза мутные, речь путаная.
— Выбросила, как мусор, — бормочет. — А ты тут с улыбкой лезешь.
— Пап, хватит. Просто устали друг от друга.
— Устала? Да у неё инстаграм ломится от фото! А я… Мне ничего не надо.
Сердце болит. Не знаю, как помочь, но и бросить не могу.
— У тебя синдром спасателя, — как-то заявил Вадим, когда я вернулась поздно. — Вечно кого-то тащишь. То бабушка, то подруга. Теперь вот отец.
— У него никого нет!
— Ему пятьдесят четыре! Не первый же развод на свете. Пусть живёт как хочет!
— Он тонет в одиночестве.
— А ты — его жилетка? Утонете оба. И я с вами, если позволю. Хватит ездить!
Я промолчала. Но поеду. Тайком, если надо.
В квартире отца — духота, запах табака и перегара. Он на пороге — в грязной майке, с перекошенной улыбкой. В углу — пакеты с бутылками.
— Ну заходи, раз приехала, — хрипит.
На кухне — грязные тарелки. Он достаёт сигарету, руки дрожат.
— Опять пил? — спрашиваю, зная ответ.
— А тебе какое дело? — затягивается. — Зачем вообще приходишь? Нотации читать?
Вздыхаю, ком в горле. Привыкла к его колкостям, но не могу смотреть, как он гибнет.
— Ты мне не безразличен. Я твоя дочь.
— Брось. Ты долг отрабатываешь. Думаешь, суп сваришь — и всё как было?
— Хочу хоть что-то сохранить.
Он поднимает взгляд. Глаза мутные, но на секунду проясняются. Кажется, хочет что-то сказать…
Вспоминаю: мне восемь, упала с велосипеда. Колени в крови, реву. Он молча подхватил, понёс домой. Мазал зелёнкой, приговаривал: «Всё пройдёт». Те же руки… Но теперь они дрожат не от волнения.
— Суп сварить? — предлагаю. — Курицу принесла.
— Кастрюль нет. Сгорели.
— Как?
— Время пришло.
Вижу: если давить — исчезнет совсем. Разложила продукты, ухожу.
— Приеду через неделю. Только… будь здесь. Ладно?
— Куда я денусь?
Дома листаю «Авито». В рекомендациях — «Зенит». Тот самый, папин. Объявление: «Рабочий. Не нужен.» Сердце замерло.
**…Прошёл год.** Всё хуже. Отец сидит на лавочке, в потрёпанной куртке. Рядом — бутылка, пакет с хлебом и макаронами. Я приезжаю реже. Может, устала…
Мимо бредёт дворняга. Хромая, худая. Он отламывает хлеб, бросает:
— На, бродяга. Тоже одна?
Собака ест, остаётся. Ложится, смотрит жалобно.
Он вдруг вспоминает Рыжика — пса из детства. Тот убежал зимой, не вернулся. Мать сказала: «Нашёл новых хозяев». Он два дня не ел, ждал…
Через неделю собака ждала у подъОн назвал её Тайной, и теперь, когда вечерами они гуляли по двору, прохожие уже не обходили его стороной, а кивали с лёгкой улыбкой — будто в его жизни наконец-то появилось что-то светлое.