— Какой тебе ещё черт? — взвилась Лариса. — Это ты сначала забыл о мерах предосторожности, потом о всех приличиях, а теперь беременную в мой дом приволок и комнату требуешь! Ну как тебе такое, а, Витька?
Говорила она резко, но справедливо. Не нападки её двигали — желание защитить то, что было ей дорого.
Виктор же бродил по комнате, будто подыскивал уязвимое место для удара. По нему было видно: вины за собой он не чувствовал ни капли.
…А начиналось всё давно. С того дня, когда Лариса с покойным ныне Виталием въехали в свою первую квартиру. Даже кровати не было — спали на надувном матрасе. Потом скопили на вторую — для сына. Затем дачу построили. На две семьи, чтобы внуки бегали по саду, шумные, счастливые.
Но Виталий ушёл, когда Виктор только в институт поступил. Оставил жене всё: кров, память и последнюю радость — сына.
Тот окончил учёбу, женился, съехал. У Ларисы появился внук. Казалось, жизнь налаживается. Но через год Виктор объявил о разводе.
— Не сошлись характерами, — бросил он так, словно речь о надоевшей игрушке. — Квартиру ей оставил — в обмен на отказ от алиментов.
Лариса схватилась за голову.
— Рыцарь, блин! Квартиру, которую не ты покупал! — вырвалось у неё.
Тогда она уже догадывалась: расплачиваться за его «щедрость» придётся ей. И не ошиблась.
Вскоре сын объявился с новой женой. Беременной. Просились пожить «временно». Лариса согласилась — сначала.
Старалась быть доброй. Готовила, убирала, даже лишнюю порцию оставляла — мало ли, Юле есть захочется.
Но благодарности не жди.
Юля не работала — «положение не позволяет». Лариса молчала, хоть внутри кипела: «До семи месяцев бы пахала! Жилья нет, денег у Вити — кот наплакал. Надо ж головой думать, прежде чем ребёнка заводить!»
Подруга Валентина уговаривала: «Лариска, ну она же беременная…» — «Беременная — не больная! Просто лентяйка. К кому побегут, когда на коляску не хватит?»
Грязь тоже её доставала. В комнате сына — слой пыли. Чашки с чаем чернели, забытые.
Виктор будто в ином мире жил. Работал до ночи, дома — в телефоне уткнулся. Или курил у подъезда, с соседями болтал. Денег не прибавлялось.
— Мам, давай комнатами поменяемся, — как-то заявил он так буднично, будто соль попросил.
Лариса онемела. Перед глазами мелькнули воспоминания: как с Виталием обои клеили, шторы выбирали… «Крепость наша», — говорил он.
А теперь эту крепость рушат, из обломков гнёздышко себе вьют.
— До родов ещё четыре месяца. Вы ведь временно здесь?
Он взгляд отвел. Юля отвернулась. Стало ясно: не временно.
Попытки «договориться» продолжились. Через неделю сын бросил за завтраком:
— Дачу продадим — на первый взнос хватит.
Лариса села. Это уже был не разговор — ультиматум.
— Витя, мы с отцом всю жизнь на этот дом пахали. Ты даже квартиру свою просрал, а теперь дачу мою хочешь?
Он замялся:
— Ну, ты же одна… Тебе тяжело.
Тишина. Лариса поняла: выжмут из неё всё. И что тогда?
— Три дня на сборы, — холодно сказала она. — С вещами на выход.
Тишина после их ухода была громче криков. Месяц — ни звонка, ни весточки.
Спала она лучше. Но просыпаться стало тяжелее.
Молоко в холодильнике скисало — некому пить. Телевизор молчал.
На дачу ездила каждую пятницу. Снег ещё лежал, но солнце грело. В воздухе витали слова Виталия: «Внуков тут растить будем, Ларчик».
Соседка Тамара как-то сказала:
— Видела твоего. На стройке подрабатывает. У подруги Юлиной живут.
Лариса промолчала. Когда сын стал для неё чужим?
Вечером листала альбом. Вот Витя на плечах у отца, в краске, смеётся. Вот выпускной — глаза горят.
Он всегда хотел быть сильным. Помнила, как в пять лет петарды у подонков отбирал — защищал щенка. Каким хорошим был…
Пальцы сами набрали сообщение: «Люблю тебя…» — но стерла.
Его жизнь. Его выбор.
…Прошёл месяц. Лариса чистила картошку, когда зазвонил старый телефон. Такие звонки — или беда, или смерть.
— Лариса Викторовна? Ваш сын в аварии. Руку сломал.
Час спустя она ехала в автобусе. В сумке — гречка, курица, сок. Его любимый.
Виктор встретил её осунувшийся, с потухшим взглядом. Юля в углу сидела.
— Могла не приезжать, — пробормотал он.
— Вижу, как ты справляешься, — сказала Лариса. — Приехала не ради тебя. Ради внука.
Он смолчал.
— Жестокость — не в отказе помочь, — продолжила она. — А в том, чтобы всё за человека решать. Потом он тонет — и тебя за собой тянет.
Достала деньги:
— На аренду. В долг. Не тебе — ребёнку. Чтобы отец у него был с руками, а не с протянутой ладонью.
На дачу вернулась к вечеру. На крыльце ждал бродячий кот. Лариса гладила его, слушая мурлыканье.
Эта тишина была честнее сыновьих претензий. Она любила его. Поэтому и не могла больше быть его спасательным кругом.