Запах свежезаваренного чая и горячих пышек наполнял кухню, словно оберег домашнего уюта. Десять лет с Дмитрием. Десять лет тихого счастья. Матрёна радовалась утру – солнечные зайчики на скатерти, сонное посапывание дочки Дуни в детской. Покой да благодать.
Резкий звонок в дверь нарушил идиллию. На пороге стоял Егор, сын Дмитрия от первого брака. Глаза его горели необычным возбуждением, щёки пылали.
— Пап! — выдохнул он, переступая порог. — Она вернулась! Мама! Вчера! Снимает квартиру в центре… Говорит, соскучилась по нам!
Имя «Зоя» повисло в воздухе тяжело и незвано, как стук в дверь среди ночи. Та самая. Которая пятнадцать назад растворилась в «счастливой доле» с греческим бизнесменом, бросив шестилетнего Егора на руках растерянного отца и стариков-родителей. «Навсегда!» — значилось в том единственном прощальном письме. А теперь вернулась. С пустыми руками, но не с пустыми надеждами, подумала Матрёна с ледяной тяжестью под сердцем.
Встреча в дорогом ресторане была спектаклем в одном действии. Зоя влетела розовым облаком крепдешина и тяжёлых, приторных духов.
Она рассыпала жемчуга страданий: «Кощунственный брак!», «Он оказался зверем!», «Я так тосковала по сынуле!».
Её пальцы, унизанные перстнями, то и дело тянулись к руке Дмитрия. «Димочка, помнишь, как мы…?» Он едва отстранился, лицо — вежливая маска, но Матрёна уловила, как он напрягся. Егор же смотрел на мать завороженно, ловя каждое слово, каждую слезинку, скатившуюся по её накрашенным ресницам.
Первая атака случилась глубокой ночью. Телефонный звонок разорвал сон. Зоя на том конце рыдала, заглушаемая шумом воды:
— Димочка! Помоги! Кран сорвало! Вода хлещет! Я одна… Не знаю, что делать!
Дмитрий молча встал, оделся. Матрёна лежала, глядя в темноту, слушая его шаги. Он вернулся через пару часов, пахнущий морозом и сыростью.
— Починил? — тихо спросила Матрёна.
— Прокладка. Ерунда. — Он скинул куртку, сел на край кровати. — Она… в одном полотенце встретила. Говорит, вода весь гардероб залила. — В его голосе не было ни волнения, ни смущения. Только усталая досада. — Старый трюк.
Потом была «темнота». Днём раздался звонок, голос Зои, тонкий и испуганный:
— Димочка, в подъезде… свет мигает! Как в страшном кино! Боюсь выйти! Егор в институте… Хлеба купить не могу!
Он поехал. Купил хлеб. Лампа в подъезде действительно мигала. Вкрутил новую. Дверь её квартиры распахнулась. Она стояла в полупрозрачном пеньюаре, томно опершись о косяк.
— Мой спаситель! — прошептала она сладко. — Зайдёшь? Чайку попьём… Поговорим… Как раньше?
Дмитрий вежливо, но твёрдо покачал головой:
— Поздно. Матрёна ждёт. И без чая мне хватает бодрости.
Он ушёл, оставив её в дверях. Лицо её на миг исказила злобная гримаса, быстро сменённая привычной маской беспомощности.
Кульминацией стал звонок Егора, срывающийся от паники:
— Пап! Срочно! Маме плохо! Упала… Говорит, в глазах темно! Дышит тяжело!
Дмитрий вскочил, но в его движениях не было прежней тревоги. Он приехал. Зоя лежала на диване в позе рафаэлевской Мадонны, одна рука драматично прикрывала лоб, другая — небрежно отбрасывала край шёлкового халата.
— Димочка… — прошептала она, открывая глаза. — Я так испугалась… Одна…
Он не подошёл. Взглянул на валявшуюся на полу пустую бутылку. Вызвал скорую. Пока ждали, спросил у Егора спокойно, будто о погоде:
— Что ели? Пили?
— Мама сказала, что это от нервов… — смущённо пробормотал сын.
Приехавшие врачи констатировали простое отравление. Зоя попыталась уцепиться за рукав Дмитрия, когда он уходил:
— Не бросай меня… Мне так страшно…
Он аккуратно освободил руку.
В его глазах, когда он встретился с Матрёной дома, она прочла не сострадание, а усталое, горькое презрение к этому дешёвому спектаклю. «Знакомая пьеса, — сказал он позже за столом. — Только декорации другие. Она всегда играла в беспомощность, когда ей что-то было нужно. Помнишь, я рассказывал, как перед отъездом к тому греку она вдруг «заболела» и «не могла без моей поддержки»? А потом — бац, письмо. Я был костылём. Сломался костыль — нашла новый. Но я не костыль, Матрёна. Не хочу и не буду им. Особенно для неё.
Потерпев поражение с Дмитрием, Зоя обратила всё внимание на Егора.
Её жалобы стали громче, слёзы — обильнее, особенно когда сын был рядом. «Твой отец выкинул меня, как тряпку!», «Она его настроиНо в тот вечер, когда Егор молча обнял Матрёну и попросил прощения, стало ясно, что её игры больше не разобьют эту семью.