Запах свежесваренного кофе и румяных ватрушек наполнял кухню, словно заклинание домашнего уюта. Десять лет с Дмитрием. Десять лет тихого счастья. Татьяна наслаждалась утром — солнечные зайчики на скатерти, сонное сопение дочери Светланы в соседней комнате. Мир и покой.
Резкий звонок в дверь нарушил идиллию. На пороге стоял Никита, сын Дмитрия от первого брака. Глаза его горели, щеки пылали.
— Пап! — выдохнул он, шагнув в прихожую. — Она вернулась! Мама! Вчера! Снимает квартиру в центре… Говорит, соскучилась!
Имя «Лариса» повисло в воздухе, словно удар грома среди ясного неба. Та самая. Которая пятнадцать назад исчезла в «счастливой жизни» с греческим бизнесменом, бросив шестилетнего Никиту на руках у растерянного отца и стариков-родителей. «Навсегда!» — значилось в том единственном прощальном письме. Теперь она вернулась. Без денег, но не без планов, подумала Татьяна с тяжестью в груди.
Встреча в пафосном ресторане была спектаклем. Лариса влетела розовым ураганом — шелк, духи с навязчивым шлейфом.
Она сыпала жемчужинами страданий: «Ужасный брак!», «Он оказался монстром!», «Я так скучала по сыну!»
Ее пальцы, унизанные кольцами, то и дело тянулись к руке Дмитрия. «Димочка, помнишь, как мы…?» Он слегка отстранился, лицо — вежливая маска, но Татьяна заметила, как напряглись его плечи. Никита же смотрел на мать завороженно, ловя каждое слово, каждую слезинку на ее искусственных ресницах.
Первая атака случилась глубокой ночью. Телефонный звонок разрезал тишину. Лариса рыдала в трубку под шум воды:
— Димочка! Помоги! Кран сорвало! Тут потоп! Я одна… Не знаю, что делать!
Дмитрий молча встал, оделся. Татьяна лежала, глядя в потолок, слушая его шаги. Он вернулся через два часа, пахнущий холодом и сыростью.
— Починил? — тихо спросила Татьяна.
— Прокладка. Ерунда. — Он скинул куртку, сел на край кровати. — Встретила в полотенце. Говорит, весь гардероб залило. — В его голосе не было ни волнения, ни смущения. Только усталое раздражение. — Знакомый сценарий.
Потом был «испуг». Днем, звонок, голос Ларисы, тонкий и дрожащий:
— Дима, в подъезде свет мигает! Как в фильме ужасов! Боюсь выйти! Никита в университете… Хлеба купить не могу!
Он поехал. Купил хлеб. Лампочка в подъезде и правда мерцала. Он вкрутил новую. Дверь ее квартиры распахнулась. Она стояла в полупрозрачном пеньюаре, томно опершись о косяк.
— Мой герой! — прошептала она сладким голоском. — Заходи! Кофе сварим… Поболтаем… Как раньше?
Дмитрий вежливо, но твердо покачал головой:
— Поздно. Таня ждет. Да и без кофеина у меня энергии хватает.
Он ушел, оставив ее в дверях. На ее лице на миг мелькнула злоба, но тут же сменилась привычной маской беспомощности.
Кульминацией стал звонок Никиты, срывающийся от паники:
— Пап! Срочно! Маме плохо! Упала… Говорит, темнеет в глазах! Дышит тяжело!
Дмитрий вскочил, но в его движениях не было прежней тревоги. Он приехал. Лариса лежала на диване в позе мученицы, одна рука драматично прикрывала лоб, другая — небрежно откидывала край шелкового халата.
— Димочка… — прошептала она, открывая глаза. — Мне так страшно… Одна…
Он не подошел. Взглянул на пустую бутылку из-под вина на полу. Вызвал скорую. Пока ждал, спросил у Никиты спокойно, как о погоде:
— Что ела? Пили что?
— Мама сказала, что это из-за стресса… — смущенно пробормотал сын.
Врачи констатировали банальное отравление. Лариса уцепилась за рукав Дмитрия, когда он уходил:
— Не бросай меня… Мне так страшно…
Он аккуратно освободился.
В его глазах, когда он встретился с Татьяной дома, она прочла не сострадание, а усталое презрение к этому дешевому спектаклю. «Старая пластинка, — сказал он позже за кухонным столом. — Только декорации поменялись. Она всегда играла жертву, когда ей что-то было нужно. Помнишь, я рассказывал, как перед отъездом к тому греку она вдруг «заболела» и «не могла без меня»? А потом — бац, письмо. Я был костылем. Сломался костыль — нашла новый. Но я больше не костыль, Таня. И не буду. Особенно для нее.»
Потерпев неудачу с Дмитрием, Лариса обратила все внимание на Никиту.
Ее жалобы стали громче, слезы — обильнее, особенно при сыне. «Твой отец выбросил меня, как тряпку!», «Она его настроила против нас!», «Мы родные! Она тут чужая!» Слова, как ядовитые иглы, впивались в сознание парня. Никита начал огрызаться на Татьяну, его визиты домой стали редкими и натянутыми. Однажды он хлопнул дверью, услышав от отца отказ помочь Ларисе с «срочным» переводом документов.
— Почему ты такой бессердечный?! — крикнул Никита, лицо его было искажено обидой. — Ей плохо! Она одна! Она рыдает!
Дмитрий встал. Казалось, он стал выше и тверже. Спокойствие его голоса было страшнее крика.
— Никита. Я помогаю твоей матери, когда помощь реально нужна. Я не обязан быть ее мужем, психологом или слугой. У меня есть семья. Здесь. Ты. Таня. Света. И Таня тут не «чужая». Она моя жена. Я ее люблю и уважаю. И требую того же от тебя. Что до слез… — он сделал паузу, глядя сыну в глаза. — Ей плохо, потому что мир не крутится вокруг ее прихотей. Она сделала выбор пятнадцать лет назад. Теперь приходится жить с этим. Не разрушая чужое. Я не вернусь к ней. Никогда. Запомни это.
Финал наступил на дне рождения Дмитрия. Лариса явилась без приглашения, как призрак прошлого, в платье, слишкомОна стояла в дверях, ослепительно улыбаясь, но её глаза метались, как у загнанного зверя, а в руках сжимала коробку с дорогими часами — теми самыми, о которых Дмитрий когда-то мечтал в их прошлой жизни.