16 июня 1985
Сегодня произошло нечто, что заставило меня задуматься о прошлом. Сижу у окна, смотрю на дождь за стеклом и вспоминаю то лето, давнее и теплое…
— Девушки, признавайтесь, кто из вас Алевтина? — незнакомая женщина смотрела на нас с Таней изучающе, в глазах — лукавый огонёк.
— Я… А что? — выдавила я, чувствуя, как на лбу проступает холодный пот.
— Держи письмо. От Виктора, — она достала из кармана халата потрёпанный конверт.
— От Виктора? А где он сам? — голос дрогнул.
— Его перевели в интернат для взрослых. Ждал тебя, Аля, как солнца весеннего. Глядел в окно — не наглядится. А письмо это дал проверить, чтоб без ошибок. Не хотел перед тобой краснеть. Ладно, мне пора — обед раздавать. Я здесь воспитательницей работаю, — вздохнула она и ушла, оставив меня с листком бумаги в дрожащих руках.
А началось всё так нелепо… Лето, шестнадцать лет, каникулы. Мы с Таней бродили без цели и случайно забрели на территорию какого-то здания — высокого, серого, с решётками на окнах. Уселись на скамейку в тени лип, болтали о пустяках. Не заметили, как подошли двое парней.
— Привет, — улыбнулся один из них, — скучно? Можно познакомиться? Я — Виктор.
— Алевтина, — ответила я. — А это Таня. А тебя как зовут? — кивнула я на молчаливого парня.
— Семён, — прошептал он.
Парни казались старомодными — слишком серьёзными, слишком правильными. Виктор даже отчитал нас:
— Что это вы в таких юбках ходите? У Тани и вовсе платье с вырезом… Нехорошо.
— Ой, мальчики, вам бы не туда смотреть, — засмеялись мы. — А то глаза заморгаете, как у совы.
— Не получается, — пожал плечами Виктор. — Мы же мужчины. Вы, наверное, ещё и курите?
— Конечно, — кокетничала я. — Только пускаем дым колечками.
И тут мы заметили: ребята передвигаются с трудом. Виктор шаркал ногами, Семён заметно припадал на одну сторону.
— Вы здесь лечитесь? — спросила Таня.
— Да, — ответил Виктор привычной скороговоркой. — Я на «Жигулях» разбился, а Сёмка с парашютом неудачно прыгнул. Скоро выпишут.
Мы поверили. Тогда мы ещё не знали, что этот интернат — их дом. Их тюрьма. Их судьба.
Потом мы стали приходить часто. Сначала из жалости: ребята казались такими одинокими. Потом — потому что они были умнее всех наших сверстников. Виктор носил мне одуванчики, сорванные у забора. Семён складывал для Тани бумажных журавликов — краснел и молча протягивал.
А потом наступила осень. Учёба, экзамены, выпускной… Мы забыли о них.
И вот сегодня — это письмо.
«Алёнушка моя ненаглядная! Ты для меня — как берёза белоствольная под солнцем. Полгода смотрю в окно — не дождусь. Наверное, забыла. Жаль… Но спасибо, что научила любить. Помню твой смех, руки — нежные, как лепестки. Без тебя — как без воздуха. Хоть бы раз ещё увидеть…
Нам с Семёном восемнадцать. Весной переведут в другой интернат. Вряд ли встретимся. Сердце рвётся. Надеюсь, эта боль пройдёт.
Прощай. Твой Виктор.»
В конверте лежал засохший василёк.
Мне стало стыдно. Неловко. Больно. Я и не подозревала, что для него это была любовь. Для меня же — просто летнее приключение.
…Прошли годы. Письмо выцвело, цветок рассыпался. Но я помню.
А Таня… Таня вышла замуж за Семёна. Они живут в том же интернате — она работает там воспитателем. Двое детей. Счастье.
Виктор же остался один. В сорок лет его забрала мать — приехала, заплакала, увезла в деревню. Больше о нём никто не слышал.
Иногда я думаю: а если бы тогда, в шестнадцать, я знала, чем всё обернётся?.. Но нет. Я бы не смогла полюбить его. Не смогла.