Вот такая история. Квартирка мне сразу приглянулась. Небольшая, уютная, вся обставленная советской мебелью, даже стенка югославская с хрусталём стояла. Ковёр висит, чайник на плите чуть закопчённый, холодильник «Бирюса» старенький на кухне. А ещё радио в зале — «Маяк» вещает, греет душу. С потрескиванием, с лёгким шумом, с песнями, что давно не слышал. Телевизора не было, да я и не тужил.
Прихожу с работы, радио включаю погромче, чайник на плиту. Наливаю кипяток в кружку, вдыхаю горячий пар, стою у окна, смотрю на улицу. Радио бубнит, а я в окошко гляжу. На тёмно-синее небо, на блёклые звёздочки, на луну с выщерблинами. Молчу. С кем говорить-то? Жил один. Так бы и жил, пока не познакомился с новым соседом — Сергеем. Серёгой. Хороший парень.
Как-то поздно с работы вернулся. Весь день у станка, спину ломит, ноги ватные. Захожу на кухню — а он сидит. Серёга. Сидит и смотрит. Я сначала возмутиться хотел, даже подумал шлёпнуть его, но он так посмотрел своими блестящими глазками, что рука сама опустилась. Чайник поставил, сел рядом. Я на него, он на меня. И не уходит. Просто молчит.
Налил себе чаю, печенье из пачки достал, на стол положил. Серёга аж шею вытянул, увидев сладкое. Я ему одну печеньку протянул — он понюхал, вежливо отвернулся. Слушали радио, узнали, что в мире творится, потом я спать пошёл. Серёга остался на кухне. Только утром исчез. По своим делам, наверное. Меня завод ждал, станок верный, а чем он занят — не знал. Вечером вернулся, как я из магазина с сумкой пришёл. А там вобла сушёная, бутылка холодного пива и овсяное печенье. Вот так и зажили вдвоём. Я да Серёга.
Приду, пиво налью, воблу почищу, с Серёгой болтаю. Он не пил, куда ему. Только слушал, молчал. Но если я слишком распалялся — начинал по кухне ходить. Туда-сюда. Потом успокоится, сядет, смотрит своими блестящими глазками. Слушает. А мне легко — выговорился, всю тоску из души выплеснул. Серёга знал это, потому и молчал.
Он ещё радио любил. Особенно старые песни. Иногда приду — его нет. Включу радио, чайник поставлю, обернусь — а он уже тут. Сидит, слушает, глаза горят. И ему хорошо, и мне. Поужинаем, радио послушаем, до ночи разговариваем. Всё ему рассказывал: что на заводе, какое железо привезли, как Вадим Петрович чуть под горячую руку не попал. И про прошлое — как служил, как на фронт попал, как танки горели, про кашу горячую, про контузию. Серёга слушал. Умный был. Не каждый так молча поддержит, а он мог. Рассказываю я про друзей, про боевых, скупую слезу утираю — а он жалостливо смотрит, лапкой касается, и сразу легче. Повезло мне с соседом. Любил я его, и он меня. Только не любил, когда пьяным приходил. Смотрит осуждающе, отворачивается. Даже радио не слушает.
Однажды напился с мужиками, вернулся — а Серёга, увидев меня, в комнату спрятался. Стыдно стало, что водкой горе заливаю, а не с ним делюсь, как раньше. Убрал бутылку, радио включил, закурил. Грустно. А когда грустно — Серёга всегда приходил. Даже если обижался. Вот и тогда пришёл. Сел рядом, лапкой тронул, смотрит. Ну я и начал жаловаться, дымом горьким закусывая. А потом понял — чего ныть? Квартира есть, еда есть, друг есть. Который выслушает, утешит и помолчит рядом. Эх! Выбросил тогда всё спиртное. Только пиво с воблой себе позволял. Серёга не против. Сядет, понюхает рыбку, сидит, слушает, пока я спать не уйду. Знаю, что он ещё долго на кухне сидел, пока я спал.
А потом он пропал. Неделю не появлялся. Тоскливо без него. Привык уже к нашим ночным разговорам на кухне. Включаю радио, бутылками гремлю — нет Серёги. Потом в магазин рванул. За бутылкой. Тоска. Но Надежда, продавщица, руки в боки — и головой качает. Не продала, зато пирожков дала. С капустой. А через три дня ко мне пришла. Румяная, улыбчивая. Борщ сварила, пирожков напекла, поболтала — и убежала. У них инвентарь был. Сказала — завтра заглянет.
Когда она ушла, я вдруг понял, как мне не хватало тепла. Раньше Серёга меня поддерживал, слушал, пить не давал, вечера скрашивал. А теперь один. Но Надя что-то в моих глазах разглядела, когда я в магазин зашёл. Пирожков дала, потом в гости пришла. Хорошая женщина. Книжки любит. Стала часто заходить. Ужин приготовит, разговор поддержит. Я ей про службу, она мне про мушкетёров да французских королей. Я про прошлое, она про будущее. Давно у меня дома смех не звучал. Добрый такой, душевный.
Через месяц я Надю в кино позвал. Ох, и волновался! Рубашку белую утюгом прожёг, пока гладил. Хорошо, запасная была. Давно я в люди не выходил. Мужики — не в счёт, их и так на заводе каждый день вижу. А тут общество, культура… да и Надя. Красивая, как царевна из сказки. Кино смотрели, по парку гуляли, мороженое в вафельных стаканчиках ели. Весело. Привык к ней, как к Серёге.
Знал, что вернусь с работы — а она у плиты стоит. В комнате радио тихо бубнит. Уютно. Привык к Наде. Так привык, что даже испугался. Вдруг, как Серёга, исчезнет. Собрался с духом, подошёл к ней, предложение сделал. Она от неожиданности половник выронила, потом заплакала. И согласилась.
Сыграли свадьбу. Скромную, только самые близкие. У меня-то близких и не было. Серёга пропал, да и Надя бы его не поняла. Всё равно грустно было. Серёга бы порадовался. Порадовался бы, что жизнь моя изменилась.
Через год я мастером на заводе стал, а ещё через два месяца Катя родилась. Дочка наша. Шумно стало в квартирке, весеИ когда Катя подбежала к окну и закричала: “Папа, смотри, воробушек прилетел!”, я увидел те самые блестящие глаза – Серёга вернулся, чтобы познакомиться с тем, ради кого я наконец-то перестал быть одиноким.